Рубиновый венец 76 Начало
Выйдя на крыльцо, Мария почувствовала, как холодный осенний ветер обжег ее мокрое от слез лицо. Небо затянули тяжелые серые тучи, обещая дождь. Экипаж ждал у ворот — простая повозка с одной лошадью.
Мария обернулась в последний раз. В окне стояла маленькая фигурка, прижав ладони к стеклу. Даша смотрела на мать, и даже издалека было видно, как отчаянно двигаются ее губы, повторяя: "Я буду ждать, мамочка. Я буду ждать."
Сердце Марии сжалось от боли, но она нашла в себе силы улыбнуться и помахать дочери рукой. Затем решительно направилась к экипажу. Каждый шаг давался ей с трудом, словно ноги стали чугунными.
Кучер помог ей забраться в повозку и уложил саквояж. Мария села, расправила платье и, глубоко вздохнув, произнесла:
— Поехали.
Лошадь тронулась, колеса заскрипели по гравию дорожки. Мария не оглядывалась, хотя всем сердцем чувствовала, что Даша все еще стоит у окна, провожая взглядом удаляющийся экипаж. Она знала: если обернется — не выдержит и вернется. А этого она не могла себе позволить.
Только когда дом скрылся за поворотом дороги, Мария позволила себе разрыдаться в голос. Она плакала о дочери, оставленной на попечение холодной Елизаветы Кирилловны. Плакала о Федоре, которому причинила столько боли. О себе и своем неизвестном будущем.
Слезы текли по щекам, но она уже не вытирала их.
В своей деревне не было видно ни души — ни ребятишек, играющих на улице, ни баб с ведрами, ни мужиков. Все словно вымерло. Мария почувствовала, как сердце сжалось от дурного предчувствия.
Барский дом тоже не подавал никаких признаков жизни.
Возница помог выставить чемодан барыни на крыльцо, буркнул что-то невнятное и быстро погнал назад, словно боялся задержаться в этом странном, затихшем месте.
Мария поднялась по ступеням, толкнула дверь. Та со отворилась. В доме было тихо.
— Есть кто-нибудь? — позвала она.
На звук из кухни выскочила Наталка — молодая горничная с испуганными глазами. Увидев барыню, она всплеснула руками.
— Барыня! Мария Георгиевна! Зачем вы здесь? — в голосе девушки слышался испуг.
- Как барин?
Наталка опустила глаза, комкая в руках передник.
— Плохо, барыня. Совсем плохо. Мечется в жару, никого не узнает. Иногда только приходит в себя, но ненадолго.
Мария почувствовала, как ноги подкашиваются.
— Я хочу его видеть.
— Нельзя к нему, барыня, — Наталка покачала головой. —Там с ним Семен Егорыч, не отходит ни днем, ни ночью.
Мария прошла к себе в комнату. Она не была в поместье всего два дня, но казалось, что прошла вечность. Все вокруг было словно в забвении.
В доме стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов да скрипом половиц. Мария не находила себе места.
Она давала распоряжения Наталке, та передавала остальным. Прислуги было немного — кухарка, две горничные да конюх с мальчишкой-помощником. Федор Ильич никогда не любил лишней суеты в доме.
— Когда барин придет в себя, сразу же позови меня, — велела Мария.
Но Наталка только качала головой и говорила, что барину плохо, и светлых моментов почти не случается.
Ночью Мария не спала. Лежала и прислушивалась к звукам. Иногда они доносились из спальни Федора. Сердце ее разрывалось от боли и чувства вины. Она вспоминала, как муж смотрел на нее влюбленными глазами, как радовался каждой мелочи, как гордился ею. А она? Что дала ему она?
Через четыре дня, так и не приходя в сознание, Федор Ильич скончался. Мария не успела даже проститься с ним. Не успела сказать, как ей жаль, как она благодарна ему за все. Не успела попросить прощения.
А еще через день, следом за барином, ушел и старый слуга Семен Егорович — верный, как пес, служивший Касьяновым больше сорока лет.
Мария ходила на погост каждый день. Сидела у мо гилки мужа, и говорила... Рассказывала о Даше, о своих страхах, о том, что не знает, как жить дальше. Иногда плакала. Иногда просто молчала.
— Я любила тебя, Феденька, — шептала она, прижимаясь щекой к земле. — Любила, хоть и не так, как ты того заслуживал. Прости меня за всё.
Возвращаясь домой в сумерках, она остро ощущала свое одиночество. Большой дом встречал ее гулкой тишиной и темными окнами. Только на кухне горела свеча — это Наталка ждала ее с ужином. Но Мария почти не ела. Не хотелось.
По ночам она лежала без сна, вспоминая последние семь лет жизни с Федором. Он был добр к ней. Всегда. Даже когда догадался, что ребенок не его — не отвернулся, не упрекнул, даже ничего не сказал. Принял Дашу, как родную. Любил их обеих.
— Прости меня, Федя, — шептала она в темноту. – Прости. С тобой я жила спокойно и счастливо. А сейчас… Сейчас я никому не нужна.
Мария страдала и от потери мужа, и от расставания с Дашей. Без девочки дом казался совсем чужим. Раньше ее звонкий смех разносился по комнатам, а теперь только тишина.
— Барыня, чай подавать? — Наталка заглянула в гостиную, где Мария уже третий час сидела в кресле, глядя в окно.
— Не хочу, — ответила она, не поворачивая головы.
Девушка переминалась с ноги на ногу в дверях, явно желая что-то сказать.
— Что еще, Наталка? — Мария вздохнула.
— Плохие вести, барыня. В деревне совсем худо. Еще трое померли ночью. Старик Митрич и двое ребятишек Фомичевых.
Мария вздрогнула.
В одно дождливое утро Наталка сказала, что слегла Марфа — кухарка. Мария велела устроить ей место в летнем домике, подальше от барского дома.
— Еды отнеси ей и лекарства, какие остались после барина, — распорядилась она.
— Боязно, барыня, — призналась Наталка. — Говорят, кто к больному подойдет, тот и сам заболеет.
— Оставь у дверей тогда.
Мария со страхом думала, что лихорадка все ближе и ближе подбирается к ней. Но идти было некуда. Даже если бы она решилась куда-то ехать, дороги из губернии были закрыты. Кордоны не пропускали никого — такой приказ вышел от губернатора.
За последние дни Мария смирилась со своей участью. Уход Федора сломил ее. Никогда раньше она не думала, что будет по нему так страдать. А сейчас свет померк. Вся жизнь потеряла смысл.
Мария осунулась, под глазами легли темные круги. Она могла часами сидеть в кресле и смотреть в одну точку. Иногда не трогала еду по целым дням. Наталка пыталась ее растормошить, но безуспешно.
— Барыня, вам бы подкрепиться надо. Я супчик сварила.
Мария молча качала головой. Еда казалась безвкусной, а жизнь — бессмысленной.
Иногда вспоминался Петербург. Балы, наряды, поклонники... Казалось, что все это было сто лет назад. Да и было ли? Мария вспоминала, как танцевала с Вольдемаром, как смотрела в его глаза, как верила его словам... Зачем? Зачем все это было?
Она старалась быстрее вынырнуть из тех воспоминаний, забыть. Сейчас та жизнь и жизнь сегодняшняя казались такими несоединимыми, что вставал вопрос: а было ли это на самом деле?
Мысли все чаще обращались к Даше. Сердце тосковало и плакало. Что сейчас с девочкой? Как она там, с чужими людьми? Не обижают ли ее? Помнит ли она мать?
Мария доставала из шкатулки локон дочери — светлый, мягкий, перевязанный голубой ленточкой. Прижимала к губам, и слезы текли по щекам.
— Даша, доченька, — шептала она. — Прости меня.
Наталка видела подавленное состояние барыни. Готовила еду сама, не дожидаясь распоряжений. Мария неохотно ела, не требуя сервировать стол и не спрашивая, что за блюда.
— Барыня, кухарка нужна. Брать будем? — спрашивала Наталка. — Степанида могла бы. Она хорошо готовит, в прошлом году на барский стол пироги пекла.
— Пусть приходит, — безразлично отвечала Мария.
Степанида взялась за кухонное хозяйство. Была она женщиной опрятной и работящей. На столе появились свежие хлеб и пироги. Запахло домашней едой. Но к вечеру следующего дня и она слегла в горячке.
Мария распорядилась отправить ее домой.
— Негоже ей тут помирать, — сказала она Наталке. — Пусть хоть близкие рядом будут.
— Некому ее забрать, барыня. Муж помер, а сын в солдатах.
— Тогда в летний домик, к Марфе.
К утру Мария и сама почувствовала недомогание. Голова раскалывалась, в горле пересохло, а тело ломило так, будто по нему проехала телега.
— Наталка, — позвала она слабым голосом.
Но никто не отозвался. Мария с трудом поднялась с постели и, держась за стену, вышла в коридор.
— Наталка! — позвала она громче.
Тишина. Только ветер завывал в печной трубе да дождь барабанил по крыше.
В кухне никого не было. На столе лежал недорезанный хлеб. Словно кто-то только что был здесь и вдруг исчез.
— Есть кто-нибудь? — в голосе Марии звучал страх.
Она прошла во двор, кутаясь в шаль. Дождь хлестал по лицу, но она не замечала этого. Направилась к людской избе, где жила прислуга.
Наталка лежала на лавке, укрытая старым одеялом. Глаза закрыты, лицо красное от жара. На улице барыню увидел конюх Прохор, единственный из слуг, кто еще держался на ногах.
— Слегла девка еще с ночи, — сказал он, увидев барыню. — Я ей воды подал, да только она не пьет.
— Воды ей еще оставь, — сказала она Прохору.
— Сделаю, барыня. Только вам бы уйти отсюда. Заразно здесь.
Мария горько усмехнулась.
— Похоже, уже поздно, Прохор. Меня тоже лихорадит.