Рубиновый венец 77 Начало
Мария вернулась в дом. С трудом поднялась по лестнице, каждая ступенька давалась с огромным трудом. В комнате она упала на кровать, не раздеваясь. Сил не было даже снять мокрую от дождя шаль.
Жар усиливался. Перед глазами плыли красные круги. Мария то проваливалась в забытье, то приходила в себя от озноба. Она звала Дашеньку.
Ей мерещилось, что дочь стоит рядом, протягивает к ней руки. А потом видение менялось, и вот уже Федор сидит у ее постели, гладит по голове, говорит что-то ласковое.
— Прости, — шептала Мария. — Прости, что обманула тебя.
Управляющий Савелий Кузьмич, узнав от Прохора, что барыня тоже слегла, поскреб затылок и нахмурился. Не хватало еще, чтоб барыня померла — кто тогда за имение отвечать будет? Он велел своей соседке Таисье идти в барский дом.
— Приглядишь за барыней и порядок наведешь, — сказал он строго. — Не дело это — чтоб без ухода лежала.
Таисья запричитала:
— Боязно мне, Савелий! Все ж заразно...
— Цыц! — прикрикнул он. — Не обсуждается. Иди давай. Воды нагрей, все вымой, прибери. Комнаты проветряй.
Сам Савелий продолжал глядеть за хозяйством. Хоть лихорадка и косила людей, а скотина все равно кормлена должна быть, поля убраны, да и за лесом глаз нужен — не ровен час, порубят соседи по-тихому. Он понимал, что болезнь когда-нибудь закончится, и найдется на имение другой хозяин. А ежели будет хозяин, будет и спрос. За нерадивость по головке не погладят.
Вечерами, сидя у печи, Савелий рассуждал сам с собой: крестьяне вроде как считались свободными людьми — царь-батюшка еще при покойном барине вольную дал. Да только все жили по старинке. Никто не знал, что делать с этой свободой, денег ни у кого все равно не было. Барин, хоть и после воли, а помогал — то семена даст, то корову павшую заменит. А как теперь? Неизвестно.
Таисья теперь жила в барском доме. Тоже приготовилась к смертушке. Молилась, крестилась, жгла лампадки. А пока поила Марию Георгиевну отварами, меняла белье, обтирала от жара. Но с каждым днем барыня угасала — совсем истончилась, кожа да кости. Все звала Дашу, плакала.
На четвертый день Таисья прибежала к Кузьмичу с красными от слез глазами.
— Савелий Кузьмич! Барыня-то... преставилась!
Управляющий перекрестился.
— Царствие ей небесное, — сказал он и тяжело вздохнул. — Молодая еще совсем.
Он поднялся из-за стола.
— Надо проводить барыню, как следует. Гроб хороший сделать велю. И батюшку позвать, коли жив еще.
Отец Василий, священник из соседнего села, был жив и даже не болел. Он приехал на телеге, привез с собой все необходимое для отпевания. Был он стар и сед, но держался крепко.
— Сколько уж душ христианских ушло за эти недели, — говорил он Савелию, пока шли к дому. — Страшное время, Господь испытывает нас.
Похоронили Марию Георгиевну рядом с мужем, как и положено. Савелий распорядился поставить хороший крест, дубовый, чтоб надолго хватило. На могилку положили полевые цветы — последние в этом году. Дело шло к сентябрю.
После похорон Савелий долго писал письмо в имение родителей Федора Ильича. Писал аккуратно, старательно выводя. В письме сообщал о печальной кончине Марии Георгиевны от лихорадки. Упомянул, что похоронена она рядом с супругом, и что отпевал ее по всем правилам отец Василий.
"А еще напоминаю вашей милости, — писал Савелий, — что в вашем доме находится наследница сего имения, Дарья Федоровна, дочь покойных. Как соизволите распорядиться на сей счет?"
Он запечатал письмо и отдал его Прохору, велев отвезти до адресата.
Ответ пришел недели через две. Илья Кузьмич писал коротко и сухо: хозяйство держать под строгим присмотром и ждать, когда можно будет ему приехать.
О Даше — ни слова, будто девочки и не существовало. Савелий покачал головой, перечитав письмо. Недоброе это дело — ребенка сиротой оставлять. Он вспомнил, как барыня, бывало, с дочкой гуляла по саду, как любовалась ею. Теперь вот и мать, и отец в земле сырой, а девочка неведомо где.
***
Даша скучала. Тоска по матери не отпускала ни на минуту, словно невидимая нить тянулась из ее маленького сердца куда-то вдаль, туда, где была мама. Девочка ела совсем мало, и круглые прежде щечки заметно впали. Глаза, прежде живые и блестящие, потускнели, будто затянулись пеленой горя, слишком тяжелого для детских плеч.
Елизавета Кирилловна старалась не замечать присутствия девчонки в доме. Делать это было нетрудно — Даша почти постоянно находилась в своей комнате, словно маленькая мышка, боящаяся попасться на глаза суровой хозяйке. Только шорох ее платьица в коридоре иногда напоминал о том, что в доме есть еще одна душа, кроме хозяев и прислуги.
Фекла, как могла, развлекала свою маленькую барышню. Рассказывала сказки, выдумывала истории, шила тряпичных кукол, но ничто не могло вернуть прежней живости в глаза ребенка. Даша слушала рассеянно, без интереса, и лишь когда речь заходила о матери, оживлялась.
— Фекла, а мама скоро приедет? — спрашивала она, поднимая на няню полные надежды глаза.
— Скоро, голубка моя, скоро, — отвечала та, отворачиваясь, чтобы скрыть слезы.
Оставшись одна, Даша доставала свои сокровища – сережку, колечко и нитку жемчуга.
Однажды Фекла вошла без стука и застала Дашу с украшениями в руках. Служанка побледнела и торопливо прикрыла дверь.
— Откуда это у вас, Дарья Федоровна? — спросила она шепотом, оглядываясь на дверь.
— Мама дала, — так же тихо ответила Даша. — Велела никому не показывать.
— Тогда спрячьте, не показывайте, — Фекла нервно теребила передник. — Не дай Бог, кто увидит.
— Я хочу смотреть, — упрямо сказала девочка. — Так мне кажется, что мама рядом.
Фекла вздохнула, присела рядом на кровать и погладила Дашу по голове.
— Знаете, барышня, — начала она, понизив голос до шепота, — было раньше у вашей матушки две серьги, и еще венец. Красоты необыкновенной, глаз не оторвать. Но их украли, когда ваша мама возвращалась с дедушкой домой из Петербурга. Только об этом никто не знает, значит, рассказывать нельзя.
Дарья слушала внимательно, широко раскрыв глаза. Мама никогда не рассказывала ей ничего подобного. Почему? Что это за тайна такая, о которой даже говорить нельзя?
— А кто украл? — спросила она, затаив дыхание.
— Разбойники, — Фекла перекрестилась. — Страшные люди. Напали ночью на карету, где мы с вашей мамой и дедушкой ехали. Еле спаслись.
— А как же спаслись? — Даша подалась вперед.
—Да этим разбойникам, видно, только этот венец и нужен был. Забрали они его и скрылись так же быстро, как и налетели.
Когда листья устлали землю пушистым желтым ковром, бабушка Елизавета сказала Даше, что завтра они поедут в ее имение. Девочка вспыхнула от радости — наконец-то, она увидит маму! Всю ночь не спала, представляя встречу. Как мама обнимет ее, поцелует, и они уже никогда не расстанутся.
Утром, сидя в карете рядом с бабушкой, Даша не могла усидеть на месте от нетерпения. Она то и дело выглядывала в окно, пытаясь узнать знакомые места. Фекла, сидевшая напротив, смотрела на нее с тревогой.
Но вместо усадьбы они приехали на сельский погост. Маленькое кладбище с покосившимися крестами и свежими холмиками земли. Дашино сердце сжалось от недоброго предчувствия.
— Вот здесь покоятся хозяева, — показал Савелий Кузьмич на два креста, стоявшие рядом. – Много тут нашего народа пристанище нашли. Слава Богу, сейчас болезнь отступила, а то бы вообще никого не осталось.
Даша медленно подошла к крестам, еще не понимая, не желая понимать... На одном было вырезано имя отца, на другом — матери. Мир вокруг покачнулся и поплыл.
— Где мама? — закричала Даша, оборачиваясь к бабушке. — Зачем вы ее закопали? Хочу к маме и папе!
Она бросилась к холмику, упала на колени и начала разгребать руками холодную землю.
— Мамочка! Мамочка! — кричала она, захлебываясь слезами. — Не оставляй меня! Я буду хорошей, только вернись!
Фекла бросилась к девочке, пытаясь оттащить ее, но Даша отбивалась с неожиданной силой. Она царапалась, кусалась, кричала так, что голос срывался. Наконец, силы оставили ее, и она обмякла в руках няни, содрогаясь от рыданий.
— Я хочу к маме, — шептала она, уже не имея сил кричать. — Пожалуйста, я хочу к маме...
Фекла гладила ее по голове, шептала что-то утешительное, но слова не достигали сознания девочки. Елизавета Кирилловна стояла рядом, прижав платок к глазам. Она рыдала по сыну, не в силах сдержать своего горя.
Когда первый шок прошел, решили заехать в дом. Елизавете Кирилловне и Илье Кузьмичу хотелось навестить кабинет сына, взять что-нибудь на память из его вещей.
В доме было тихо и холодно. Савелий Кузьмич шел впереди, открывая комнаты. Вещи стояли на своих местах, словно хозяева только что вышли и вот-вот вернутся. На столе в гостиной — раскрытая книга, заложенная закладкой. В спальне — шаль, брошенная на спинку кресла.