Парадоксальным образом произведения глубоко верующих христиан Йоста ван ден Вондела и Джона Мильтона (трагедия «Люцифер» и эпическая поэма «Потерянный Рай»), посвященные падению дьявола, повлияли на последующую романтизацию Люцифера как бунтаря в мировой литературной традиции у таких авторов, как Блейк, Шелли, Байрон.
Почему это произошло — если не прибегать к ошибочным «психологическим» объяснениям в духе «Мильтон как революционер не мог подсознательно не сочувствовать революционеру-Сатане» (в действительности образ Сатаны у Мильтона, помимо буквального прочтения, является аллегорией монархической власти и католической церкви, против которых и восставали революционеры-пуритане)? Тем более в симпатии к Люциферу не может быть заподозрен Йост ван ден Вондел — именующий его «штатгальтером» по аналогии с ненавистной республиканцу-Вонделу партией штатгальтеров из рода принцев Оранских.
Бесспорно, отчасти прав Клайв Льюис, отмечающий, что в наши дни сочувствие читателя к дьяволу в его борьбе против Бога закономерно вытекает из того, что идея иерархии (столь милая сердцу самого Льюиса) развенчана в пользу идеи равенства, непогрешимость власти поставлена под сомнение, и бунтовщик — даже бунтовщик заведомо деструктивный, подобно христианскому дьяволу — нередко вызывает симпатию, особенно на фоне того, что «добрый» Бог у Мильтона не то чтобы принципиально отличается от «злого» Сатаны.
Но проблема, на мой взгляд, отнюдь не сводится к различию мировоззрения современных людей и людей XVII века, в центре мировоззрения которых был Бог. Она гораздо глубже и связана с особенностями той эпохи, в которую жили и писали ван ден Вондел и Мильтон — эпохи Ренессанса, в которую господствовала ориентация на эстетику античности.
Если мы посмотрим на то, как дьявол изображался в средневековой культуре — это существо малосимпатичное во всех смыслах слова. Например, у Данте Алигьери в его «Божественной комедии» это гигантский трехголовый монстр, а его огромные нетопыриные крылья являются источником ветра, замораживающего ледяное озеро Коцит, где мучаются грешники.
В контексте сюжетов позднего Средневековья и раннего Нового Времени о ведьмовских шабашах дьявол — полузверь, с которым участники шабашей предаются извращениям. В средневековых exempla дьявол может выступать и как банальный палач на службе Бога:
«Согласно одной из версий, у Ансельма Кентерберийского было видение: все святые Англии жаловались на короля Вильгельма, и Господь вручил святому Альбану стрелу, приказав ему «позаботиться о смерти этого человека, на коего вы возводите такие жалобы». Святой Альбан немедля передал стрелу мстителю за грехи, духу зла, который, подобно комете, помчался выполнять повеление. Вскоре после видения Ансельм узнал, что в ту самую ночь король погиб от стрелы в Новом лесу» (Арон Яковлевич Гуревич, «Культура и общество средневековой Европы глазами современников»).
Откуда взялся образ дьявола как рефлексирующего трагического злодея?
Чтобы ответить на этот вопрос, надо сначала рассмотреть вопрос о первоисточниках Мильтона и ван ден Вондела, равно как и хронологически предшествовавшего им автора, писавшего, правда, не столько о падении дьявола, сколько о падении прельщённых им прародителей человеческого рода — Гуго Гроция, автора трагедии «Адам изгнанный».
Сразу бросается в глаза ориентация автора на античные тексты. Например, Сатана, искушая Еву, в своих аргументах цитирует трактат древнеримского философа-эпикурейца Тита Лукреция Кара «О природе вещей», ссылается на философию стоиков, приводя перефразированное высказывание римского поэта эпохи Цезаря и Августа Публилия Сира.
Другие, более положительные персонажи Гроция тоже активно обращаются к античному наследию; особенно часто появляются у него отсылки к трагедиям Луция Анния Сенеки — «Фиест», «Агамемнон», «Геркулес», «Троянки», «Федра». Взять хотя бы впечатляющий диалог между Сатаной и Адамом в сцене, где первый тщетно пытается искусить второго:
Сатана
Коль ты, упорством безрассудным движимый,
не хочешь мира, — ныне же вражду мою
и гнев познаешь. Вечно ковы злобные
готовить стану, вечно буду враг тебе.
Дня не увидишь без войны иль хитрости, —
из сердца ярость не уйдет возникшая:
ты, отказавшись быть моим союзником,
со мной разделишь кару, — зреет месть моя.
Адам
Ярись, свирепствуй вволю: я условия
войны приемлю, не боясь угроз твоих.
Кто доступа в сердце стрелам не дает твоим,
Того любови Божьей щит тройной хранит.
Бояться Бога — вот приют надежнейший.
Изгнанник, прочь.
Сатана
Вас также ждет изгнание.
Последние строки подозрительно напоминают другой диалог — из трагедии Сенеки «Агамемнон», о которой я уже писал в контексте первоисточников Гроция:
КЛИТЕМНЕСТРА
Умри, безумная!
КАССАНДРА
Придет и к вам безумие.
Замечу, что Клитемнестра у Сенеки — выраженно-отрицательный персонаж, а Кассандра — положительный и трагический (в отличие от Гроция, где слова, созвучные словам Кассандры, произносит злодей-дьявол), то есть влияние Сенеки на Гроция отнюдь не только идейное (христиане издавна ценили Сенеку как моралиста), но ещё и чисто стилистическое. Обилие античных метафор в контексте описания как отрицательных, так и положительных персонажей можно позднее обнаружить и в «Потерянном Рае» Мильтона.
К чему всё это многословное рассуждение об античных первоисточниках произведений XVII века о падении дьявола, спросит читатель? А к тому, что, создавая образ дьявола как художественного персонажа, ван ден Вондел и Мильтон ориентировались далеко не только на христианские священные тексты (в них дьявол — персонаж скорее функциональный, и личность в нём совершенно не видна), но и на историческую и мифологическую традицию античности. Возьмём, например, следующую речь Люцифера у ван ден Вондела:
Пусть сгинем — нас повьет невянуща хвала.
Достойней властелин ничтожного села,
Чем Неба властелин второй, иль даже мене.
Теперь сомненья нет во мне ни малой тени.
Здесь напрашивается сравнение речи Люцифера (и слов мильтоновского Сатаны, что «лучше царствовать в Аду, чем прислуживать на Небесах») со словами Гая Юлия Цезаря — «лучше быть первым в Галлии, чем вторым в Риме». Восприятие Цезаря в ренессансной традиции было далеко не однозначным — он мог трактоваться (особенно — республиканцем ван ден Вонделом) и как узурпатор, захвативший власть силой (ср. с Люцифером); взять хотя бы монолог призрака Макиавелли из пьесы Кристофера Марло «Мальтийский еврей»:
Что говорить о праве на корону?
И Цезарь сам на власть имел ли право?
Выраженные ассоциации с фигурой Цезаря вызывает и речь Люцифера, произнесенная им перед своей армией накануне решающей битвы с верными Богу ангелами:
Я говорю сейчас и воинству, и свите:
Внемлите, рыцари, полковники, внемлите.
Задачи главные я кратко изложу:
К последнему пришли мы ныне рубежу,
Ждет проигравшего жестокая расплата —
Война объявлена, и к миру нет возврата;
Эта речь Люцифера вкупе с его последующим решением отвергнуть предложение Рафаила о капитуляции перед Богом в обмен на амнистию, на мой взгляд, своеобразным образом рифмуется с переходом Цезарем Рубикона как судьбоносным моментом в узурпации им власти. Итак, Люцифер у ван ден Вондела, вольно или невольно, становится в один ряд с такими знаменитыми властолюбцами античной традиции, как Цезарь и, возможно, Катилина.
Кроме того, в предисловии к трагедии ван ден Вондел в контексте падения Люцифера упоминает древнегреческие мифы о восстании гигантов против богов-олимпийцев и о наказании Зевсом царя Салмонея; см. примечание современного исследователя Е. Витковского: «Историю Салмонея, царя Элидского, рассказывает Вергилий в VI песни "Энеиды", из которой взят эпиграф к драме. Возгордившись, царь элидского города Сэлмоны Салмоней объявил себя новым Зевсом, стал присваивать жертвы, приносимые богу, всенародно имитировать гром и молнии, бросая в небо зажженные факелы и волоча за колесницей шкуры с полыми медными кувшинами. Зевс покарал Салмонея. История эта, отчасти похожая на историю Люцифера, использована Вонделом тремя годами позднее как сюжет драмы "Салмоней, царь Элидский" (1657)».
Античная литература на мифологическую и историческую тематику создала целую плеяду ярких и импозантных образов богоборцев и бунтовщиков — и образ дьявола в эпоху восхищавшихся античностью авторов Ренессанса (у того же Мильтона, в меньшей степени — у ван ден Вондела, где Люцифер — персонаж сам по себе довольно жалкий) в контексте описания его восстания против Бога не мог испытывать влияния всех этих персонажей. Возьмём, например, следующую речь Сатаны в самом начале «Потерянного Рая»:
Где б я ни был, все равно
Собой останусь,— в этом не слабей
Того, кто громом первенство снискал.
Тут вспоминается образ героя Капанея из «Божественной комедии» — одного из «семерых против Фив», давшего клятву взять Фивы даже вопреки воли Зевса Олимпийского:
А тот, поняв, что я дивлюсь, как чуду,
Его гордыне, отвечал, крича:
"Каким я жил, таким и в смерти буду!
Пускай Зевес замучит ковача,
Из чьей руки он взял перун железный,
Чтоб в смертный день меня сразить сплеча,
Или пускай работой бесполезной
Всех в Монджибельской кузне надорвет,
Вопя: "Спасай, спасай. Вулкан любезный!",
Как он над Флегрой возглашал с высот,
И пусть меня громит грозой всечасной, —
Веселой мести он не обретет!"
Непримиримость и сила воли (пусть и воли откровенно злодейской в случае Сатаны у Мильтона) дантевского Капанея, на мой взгляд, отразилась и в мильтоновском Сатане. Другая реплика Сатаны, наблюдающего за Адамом и Евой и ищущего возможность погубить их — скорее всего, отсылка к трагедии Эсхила «Прометей Прикованный»:
Да, теперь
Вы счастливы, но на короткий срок.
В сравненье с Небом слабо защищен
Ваш уголок небесный от Врага,
Сюда проникшего, но от Врага
Невольного. Я мог бы сострадать
Вам, беззащитным, хоть моей беде,
Увы, никто не сострадал.
А вот что говорит Прометей у Эсхила:
Жалел я смертных, только самого меня
Не пожалели. Пытка беспощадная —
Удел мой. Зевсу славы не прибавит он.
Сатана у Мильтона превращается в злодейскую инверсию эсхиловского Прометея — Прометей у Эсхила дарует смертным разнообразные знания, за что и страдает от тиранической власти Зевса, в то время Сатана у Мильтона дарует бессмертным Адаму и Еве фальшивое знание, которое должно привести их к смертности — и к духовной гибели. Речь Сатаны к Солнцу — с которой Мильтон начинал писать «Потерянный Рай» — также основана на речи Прометея у Эсхила, как отмечал А. Аникст в работе о «Потерянном Рае»:
«В сиянье славы царского венца...— Обращение Сатаны к Солнцу является подражанием монологу Прометея у Эсхила ("Прометей прикованный", Пролог, сц. II). Замыслив первоначально "Потерянный Рай" как трагедию, Мильтон начал ее десятью стихами этого монолога».
Для сравнения — в «Королеве фей» Эдмунда Спенсера, одном из самых значительных произведений литературы елизаветинской эпохи, автором в Ад помещён Асклепий — сын Аполлона, воскрешавший людей из мёртвых и пораженный за это молнией Зевса (хотя в античной мифологии Асклепий после смерти стал одним из богов-олимпийцев). В античной мифологии конфликт Асклепия (как и Прометея) с олимпийцами заканчивается примирением, но у Спенсера в христианской оптике Асклепий осмысляется как дерзкий бунтовщик против естественного порядка, получающий за это вечное наказание.
Но развенчанием античных богоборцев через уподобление им Сатаны у Мильтона дело не ограничивается. Он в принципе нападает на античный культ героев — возможно, не только в силу присущего ему богоборчества (именно античные герои чаще всего конфликтуют с богами и демонстрируют хюбрис, дерзновенный вызов высшим силам), но ещё и из-за того, что античный героизм виделся ему аморальным культом грубой силы.
См. «Возвращенный Рай»:
и се, надмен
Гордыней, возглашает: аз есмь бог,
Есмь избавитель, благодетель! Храм
Даруйте мне, восставьте мне алтарь!
Отец ему — Юпитер, либо Марс,
Покуда им заслуженная смерть
Не вскроет всяк порок, и всяку мразь,
Придя во сраме, иль от рук убийц.
А коль во славе кроется добро,
Ее куда почтеннее стяжать
Ни зол, ни разоренья не чиня:
В деяньях мирных, праведных трудах
Один лишь подробный перечень приближенных Сатаны, отсылающее к гомеровскому каталогу кораблей, говорит о критичности Мильтона по отношению к классической эстетике героизма самого по себе. Равно как и упоминание в контексте описания армии Сатаны античных героев, артуровских рыцарей и в целом персонажей рыцарских романов. А вот другое примечательное место из Мильтона — описание путешествия Сатаны через Хаос, где он уподобляется героям-аргонавтам и Одиссею в их странствиях по морю:
Не претерпел
Такие беды Арго, между скал
Смыкающихся проходя Босфор;
Не худшим испытаниям Улисс
Подвергся, левым бортом обогнув
Харибду, чтоб кормило повернуть
К соседней водоверти.
Известная фраза Сатаны — «лучше царствовать в Аду, через прислуживать на Небесах» — напоминает ещё и инверсию слов древнегреческого героя Ахилла из «Одиссеи» Гомера:
Я б на земле предпочел батраком за ничтожную плату
У бедняка, мужика безнадельного, вечно работать,
Нежели быть здесь царем мертвецов, простившихся с жизнью.
Если Ахилл после смерти смиряет свои амбиции, то Сатана держится за них до конца (тут снова трудно удержаться от ассоциации с дантевским Капанеем, не сдающимся и после смерти). Но мильтоновская критика культа героев (в ходе которого черты античного героя обретает Сатана — хорошо знакомый с древнегреческой мифологией читатель наверняка знает, что античные герои не были всецело-положительными персонажами) в итоге обернулась тем, что сделала Сатану, несмотря на все его пороки, импозантным персонажем.
Причина этого, на мой взгляд — специфическое преломление христианских и языческих элементов в творчестве авторов XVII века, особенно — того же Мильтона. Они (как и Данте) ориентировались на античные сюжеты, но вместо конфликта неидеальных олимпийцев с неидеальными же героями писали о конфликте всеблагого Бога со злодеем-дьяволом, однако эстетичность античных богоборцев и властолюбцев (в сочетании с неидеальностью Зевса-«громовержца», наложившаяся на некоторые спорные черты библейского Бога) дала совсем не тот результат, который эти авторы хотели бы получить в конечном итоге.
Автор — Семён Фридман, «XX2 ВЕК».
Вам также может быть интересно: