Звонок Родиона застал меня врасплох, когда я, Кира, перебирала карточки в библиотечном каталоге. Его голос, всегда такой уверенный и спокойный, сегодня звучал немного иначе, с нотками волнения.
— Кирюш, привет. Ты не занята?
— Привет. Да так, рутина, — я улыбнулась, прижав трубку плечом. — Что-то случилось?
— Нет, всё в порядке. Просто… Мама приглашает нас на ужин в субботу. Хочет с тобой познакомиться.
Сердце сделало кульбит и ухнуло куда-то вниз. Знакомство. Этот день должен был когда-нибудь настать. Я знала, что Родион — единственный сын у своей матери, Регины Захаровны, что она растила его одна и вложила в него всю душу. Он часто с нежностью говорил о ней, но я всегда чувствовала в его рассказах какую-то недосказанность, тень, которую боялась разглядеть поближе.
— Конечно, Родь. Я приду, — постаралась я, чтобы мой голос звучал как можно бодрее. — А что… что ей принести? Может, испечь мой фирменный яблочный пирог?
— Не надо, Кир, — быстро ответил он. — У неё всё есть. Просто будь собой. Она у меня хорошая, просто… характерная. Ты ей понравишься.
Все дни до субботы я жила как в тумане. Перемерила весь свой скромный гардероб, раз десять звонила тёте Ларисе, которая заменила мне маму после смерти родителей, и советовалась, что надеть.
— Кирочка, да что ты так переживаешь? — успокаивала она. — Надень своё синее платье, оно тебе так к лицу. Главное — веди себя естественно. Ты у меня девочка умная, воспитанная. Раз он тебя полюбил, значит, и мать должна принять.
Но её слова не слишком помогали. Я работала простым библиотекарем, жила в однокомнатной квартире, доставшейся от родителей, и не могла похвастаться ни знатной роднёй, ни большими деньгами. А Регина Захаровна, судя по редким фотографиям, которые показывал Родион, была дамой из другого мира. Идеальная укладка, дорогие украшения, строгий, оценивающий взгляд.
В субботу Родион заехал за мной. Он был непривычно молчалив, только крепко сжимал мою руку. Мы подъехали к огромному сталинскому дому в центре города. Уже в подъезде, с его мраморными полами и высоченными потолками, я почувствовала себя неуютно, словно попала в музей.
Дверь открыла она. Регина Захаровна была именно такой, как на фото, только вживую её взгляд казался ещё более холодным и пронзительным. Она была одета в элегантный домашний костюм из тёмного шёлка, от неё пахло дорогим парфюмом и чем-то ещё, неуловимо властным.
— Добрый вечер, — пролепетала я, протягивая небольшой букет астр, которые всё-таки решила купить.
Она взяла цветы двумя пальцами, мельком взглянула на них и передала Родиону.
— Родион, поставь в воду. На кухне. Проходите, — её голос был ровным, безэмоциональным.
Она провела нас в гостиную, которая больше походила на зал для приёмов. Белоснежный кожаный диван, антикварный комод, огромная картина с каким-то унылым пейзажем на стене. Ни одной семейной фотографии, ни одной милой безделушки, которая создавала бы уют. Было идеально чисто, стерильно и холодно.
— Присаживайтесь, — она указала на диван. Сама же села в кресло напротив, сложив руки на коленях. — Итак, вы Кира. Родион много о вас рассказывал.
— Да, Регина Захаровна. Очень приятно познакомиться.
— Вы работаете в библиотеке, я правильно поняла? — она слегка наклонила голову, словно не верила своим ушам.
— Да. В районной библиотеке имени Некрасова.
— Какая… интересная профессия, — протянула она, и в этом «интересная» я услышала целую гамму чувств, от жалости до презрения. — И какова же зарплата у библиотекаря в наше время? Если это не секрет.
— Мама! — вмешался Родион, который как раз вернулся из кухни. — Зачем ты об этом спрашиваешь?
— Я просто хочу лучше узнать девушку, с которой встречается мой сын, — она даже не посмотрела в его сторону, её взгляд был прикован ко мне. — Это естественно для матери. Так что, Кира?
Я почувствовала, как щёки заливает краска.
— Зарплата небольшая, Регина Захаровна. Но мне на жизнь хватает.
— Хватает, — повторила она, как эхо, и поджала свои тонкие, накрашенные безупречной помадой губы. — А родители ваши кем работают?
Тут у меня перехватило дыхание.
— Мои родители… они погибли, когда я была маленькая. Меня воспитывала тётя, мамина сестра.
На долю секунды мне показалось, что в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Но нет, показалось.
— Сирота, — констатировала она, словно ставила диагноз. — Понятно.
Ужин прошёл в гнетущей тишине, которую изредка прерывали вопросы Регины Захаровны. Она спрашивала про мою квартиру, про то, есть ли у меня машина, где я отдыхала прошлым летом. Каждый мой ответ, казалось, лишь укреплял её в каком-то своём, заранее составленном мнении обо мне. Родион сидел напряжённый, как струна, пытался перевести разговор на другие темы, но его мать искусно возвращала допрос в прежнее русло.
Я чувствовала себя букашкой под микроскопом. Еда не лезла в горло, кусок застревал где-то на полпути. Когда подали десерт — какое-то заморское пирожное, которое я даже не знала, как есть, — Регина Захаровна отставила свою чашку с кофе и посмотрела на меня в упор.
— Кира, я буду с вами откровенна. Я ценю прямоту и надеюсь, вы тоже.
— Да, конечно, — прошептала я.
— Я люблю своего сына. Больше всего на свете. Я вложила в него всё: лучшее образование, лучшие кружки, лучшие возможности. Он умный, перспективный молодой человек, у него большое будущее. И я, как мать, хочу, чтобы рядом с ним была достойная девушка.
Она сделала паузу, давая мне возможность осознать всю глубину её слов. Родион побледнел и открыл было рот, но она остановила его лёгким движением руки.
— Поймите меня правильно, вы, возможно, милая девушка. Скромная, тихая. Но этого мало. Моему сыну нужна девушка получше. Девушка с положением, из хорошей, обеспеченной семьи. Которая сможет поддержать его, стать ему ровней, а не висеть на шее. А вы… простите, вы не его уровень. Это очевидно.
Воздух в комнате стал плотным, его можно было резать ножом. Я смотрела на неё и не могла поверить, что это происходит наяву. Каждое её слово было идеально отточенным, холодным стилетом, который вонзался прямо в сердце. Самым страшным было то, что она говорила это спокойно, без злости, с видом хирурга, который сообщает пациенту о неизлечимой болезни.
Я перевела взгляд на Родиона. Он сидел, опустив голову, и молчал. Он не сказал ни слова в мою защиту. Не сказал: «Мама, прекрати!». Не сказал: «Я люблю её, и мне всё равно, какой у неё уровень». Он просто молчал. И это молчание было оглушительнее её жестоких слов.
Я медленно положила салфетку на стол. Встала.
— Спасибо за ужин, Регина Захаровна. Вы были очень… откровенны. Мне пора.
Я повернулась и пошла к выходу, не глядя ни на кого. Уже в прихожей меня догнал Родион.
— Кира, постой! — зашептал он. — Прости, я…
— Что «ты»? — я посмотрела ему прямо в глаза. — За что ты извиняешься? За то, что твоя мама меня унизила, или за то, что ты позволил ей это сделать?
— Она не со зла… Она просто беспокоится обо мне. Она привыкла всё контролировать. Со временем она привыкнет к тебе…
— Привыкнет? — я горько усмехнулась. — Я не вещь, чтобы ко мне привыкать. И я не собираюсь ждать, пока твоя мама соизволит признать моё право на существование. Вызови мне, пожалуйста, такси.
— Я тебя отвезу!
— Не нужно. Я хочу поехать одна.
Всю дорогу домой я смотрела в окно на проносящиеся огни города и не плакала. Слёз не было, внутри всё окаменело. Больше всего ранило не высокомерие этой женщины, а предательство Родиона. Его молчаливое согласие с тем, что я «не его уровень».
Он звонил весь вечер и всё следующее утро. Я не брала трубку. Мне нужно было подумать. Вечером я поехала к тёте Ларисе. Она выслушала мой сбивчивый рассказ, налила чаю с мятой и обняла.
— Ох, девочка моя. Какая же дрянь эта его мать, прости господи. Но дело не в ней. Дело в нём. Мужчина, который не может защитить свою женщину перед матерью, не мужчина. Он ещё мальчик, который боится пойти против её воли. А тебе такой нужен?
Её слова были простыми и горькими, как правда.
К вечеру приехал Родион. С поникшей головой, с виноватым взглядом.
— Кира, я был неправ. Я растерялся, я не знал, что сказать. Я поговорю с ней. Я всё ей объясню.
— Что ты ей объяснишь, Родь? Что её единственный, драгоценный сын полюбил «неуровневую» сироту-библиотекаря? Она не поймёт. И не примет. И будет делать всё, чтобы нас разлучить. А ты будешь вечно метаться между нами. Я так не хочу. Я не хочу всю жизнь доказывать кому-то, что я достойна любви.
— Но я люблю тебя! — в его голосе было отчаяние.
— Я тоже тебя любила. Но после вчерашнего я не уверена, что знаю тебя. Я увидела другого человека. И он мне не понравился.
Мы долго говорили. Он умолял дать ему шанс, клялся, что всё изменится. Я видела, что он искренен в своём раскаянии, но червячок сомнения уже поселился в моей душе. В итоге я сдалась, но поставила условие.
— Хорошо. Я попробую. Но если это повторится, если я ещё раз почувствую себя униженной в присутствии твоей матери, а ты промолчишь, — это будет конец. Окончательный.
Какое-то время всё было спокойно. Регина Захаровна не звонила, не появлялась. Родион был само внимание и забота. Но я знала, что это лишь затишье перед бурей. И буря грянула через месяц.
Мать позвонила ему и ледяным тоном сообщила, что у неё юбилей, и она устраивает приём в ресторане. «Можешь прийти со своей… девушкой. Но предупреждаю, там будут все наши друзья, люди солидные. Пусть оденется прилично».
Родион передал мне это приглашение, краснея и запинаясь.
— Кир, может, не пойдём?
— Нет, пойдём, — твёрдо сказала я. — Я не собираюсь прятаться.
Я потратила почти всю свою месячную зарплату на элегантное, но не кричащее платье и туфли. Я сделала укладку в салоне. Я хотела выглядеть безупречно не для неё, а для себя. Чтобы чувствовать себя уверенно.
В ресторане собралось общество, которое я видела только в кино. Мужчины в дорогих костюмах, женщины в бриллиантах. Регина Захаровна блистала в центре зала, принимая поздравления. Увидев нас, она лишь едва заметно кивнула. Весь вечер она демонстративно игнорировала моё присутствие. Знакомя Родиона с кем-то из гостей, она говорила: «Это мой сын, Родион», и ни слова обо мне, стоявшей рядом. Я была пустым местом, тенью.
Я терпела. Ради Родиона. Но последней каплей стал её тост. Она подняла бокал:
— Я хочу поблагодарить всех, кто пришёл. И поднять этот бокал за моего сына. Я горжусь им. И я верю, что он сделает правильный выбор во всём. И в карьере, и в личной жизни. И найдёт себе ту единственную, которая будет ему достойной парой.
Она произнесла это, глядя прямо на меня. В её глазах был триумф. Зал зааплодировал. А я увидела, как Родион, стоявший рядом с матерью, тоже поднял бокал и смущённо улыбнулся. Он снова промолчал.
Всё. Это была точка.
Я молча развернулась и пошла к выходу. Никто даже не заметил моего ухода. Я вышла на улицу, вдохнула холодный осенний воздух и впервые за долгое время почувствовала облегчение. Словно сбросила с плеч непосильную ношу.
Родион догнал меня уже у такси.
— Кира, куда ты?! Там же праздник!
— Праздник не для меня, Родь. Ты разве не понял? Для меня там места нет. И никогда не будет.
— Но она моя мать! Я не могу просто взять и поссориться с ней на её юбилее!
— А я не твоя вещь, которую можно спрятать в уголок, чтобы не портила вид. Я человек. И я заслуживаю уважения. Прощай, Родион.
Я села в машину и уехала. На этот раз навсегда. Он звонил, писал, приезжал к библиотеке, караулил у дома. Но я была непреклонна. Я поняла то, что тётя Лариса пыталась донести до меня с самого начала: любовь — это не только цветы и поцелуи. Это ещё и уважение, и защита. А человек, который позволяет унижать тебя самому близкому человеку и молчит, не любит тебя по-настояшему. Он любит свой комфорт и боится его потерять.
Прошло около года. Боль утихла, оставив после себя тонкий шрам и бесценный опыт. Я с головой ушла в работу, организовала в нашей библиотеке детский читательский клуб, который стал очень популярен в районе. Жизнь потихоньку налаживалась.
Однажды, в дождливый субботний день, в библиотеку зашёл мужчина. Высокий, в очках, с доброй улыбкой. Он искал редкую книгу по истории архитектуры для своего проекта. Мы разговорились. Его звали Всеволод, он был архитектором, и говорил о своей работе с таким увлечением, что я слушала, затаив дыхание. Он стал заходить всё чаще. Иногда просто так, чтобы поболтать. Он приносил мне шоколадки и смешные открытки. С ним было легко и спокойно.
Как-то он пригласил меня на ужин, чтобы познакомить со своей мамой, Антониной Глебовной. Я напряглась, вспоминая прошлый опыт, но пошла. Антонина Глебовна оказалась полной противоположностью Регины Захаровны. Простая, улыбчивая женщина, учительница на пенсии, она встретила меня с распростёртыми объятиями.
— Кирочка, какая же вы славная! Севка мне все уши прожужжал про вас. Наконец-то я вас вижу! Садитесь, я пирогов напекла!
Весь вечер мы смеялись, пили чай, она рассказывала смешные истории из детства Всеволода, а он смущённо отнекивался. Я чувствовала себя как дома. Уютно, тепло и по-настоящему.
Уходя, Антонина Глебовна обняла меня:
— Приходите к нам ещё, деточка. Мы вам очень рады. Сын счастлив, и я счастлива. Что ещё матери нужно?
Идя домой под руку со Всеволодом, я думала о том, как же по-разному матери могут любить своих сыновей. Одна любовь — это клетка из золота и контроля. А другая — это распахнутое окно в мир и пожелание счастья, каким бы оно ни было.
Недавно я случайно встретила на улице давнюю знакомую, которая общалась с семьёй Родиона. Она рассказала, что он всё-таки женился. На дочке маминой подруги. Девушка из «хорошей семьи», с «положением». Только вот брак их трещит по швам. Молодая жена оказалась требовательной и капризной, привыкшей жить на широкую ногу. Она постоянно пилит Родиона за то, что он мало зарабатывает, и ни в грош не ставит свекровь, открыто называя её «старой перечницей». Регина Захаровна теперь жалуется всем знакомым, какую змею пригрела на груди, и как она ошиблась. Она получила именно то, чего так страстно желала — «ровню» для своего сына. Только вот счастья это никому не принесло.
А я счастлива. По-настоящему. И когда я смотрю на Всеволода и его маму, которые ссорятся из-за того, сколько сахара класть в тесто для пирога, а потом вместе смеются, я понимаю — мне достался лучший мужчина на свете. И лучшая свекровь. Потому что настоящая ценность человека — не в его «уровне», а в широте его души.