Фарфоровый чайный сервиз, который Лариса Семёновна доставала только по большим праздникам, сиротливо поблескивал на белоснежной скатерти. В его глянцевой поверхности мутно отражалась её собственная встревоженная физиономия. Она в сотый раз поправила вазочку с астрами, хотя та стояла идеально ровно. Руки не находили себе места, а сердце в груди выстукивало беспокойный, сбивчивый ритм.
— Мам, ну ты чего так волнуешься? — дочка Полина вышла из комнаты, уже одетая в простое, но элегантное синее платье. — Всё же хорошо будет. Вадим сказал, его родители просто познакомиться хотят.
— Вот именно, Полечка, познакомиться, — вздохнула Лариса Семёновна, в очередной раз протирая и без того чистое блюдце. — А первое впечатление, оно самое важное. Как посмотрят, что скажут…
Полина подошла и обняла её за плечи. От дочки пахло её любимыми духами, чем-то лёгким и цветочным, как весенний день.
— Они посмотрят и увидят, что у тебя самая лучшая мама на свете. И что ты испекла их любимый яблочный пирог.
Лариса Семёновна работала заведующей в районной библиотеке. Вся её жизнь прошла среди книг и тишины. Муж, светлая ему память, ушёл рано, и она одна поднимала Полину в их скромной двухкомнатной квартире, где каждая вещь знала своё место и была пропитана воспоминаниями. Она вложила в дочь всю душу, научила её быть честной, доброй, отзывчивой. И Полина выросла именно такой. Работала медсестрой в кардиологическом отделении, пациенты её обожали за лёгкую руку и ласковое слово. А полгода назад встретила Вадима.
Вадим был хорошим парнем. Инженер в крупной строительной фирме. Серьёзный, внимательный, смотрел на Полину такими влюблёнными глазами, что у Ларисы Семёновны каждый раз теплело на сердце. Но была одна загвоздка. Родители Вадима. По его рассказам, отец был владельцем той самой строительной фирмы, а мать… мать просто была «женой владельца», что, казалось, было отдельной и очень ответственной должностью.
Звонок в дверь прозвучал резко, оглушительно. Лариса Семёновна вздрогнула и поспешила в прихожую.
На пороге стояли они. Геннадий Борисович — высокий, грузный мужчина с тяжёлым взглядом и дорогими часами, блеснувшими на запястье. И Маргарита Эдуардовна — вся из себя воплощение холодного достоинства. Идеальная укладка, жемчужная нить на шее, тонкие губы, сжатые в снисходительную линию. Вадим, стоявший чуть позади них, выглядел смущённым и немного виноватым.
— Проходите, пожалуйста, — пролепетала Лариса Семёновна, отступая. — Мы вас очень ждали.
Гости вошли, не разуваясь. Маргарита Эдуардовна скользнула брезгливым взглядом по скромной прихожей, её ноздри едва заметно дрогнули. Геннадий Борисович молча кивнул и прошёл прямо в комнату, будто инспектировал объект.
— Добрый вечер, — Полина вышла им навстречу, улыбаясь. — Я Полина.
Маргарита Эдуардовна окинула её оценивающим взглядом с головы до ног.
— Мы знаем, — холодно процедила она.
Разговор за столом не клеился. Лариса Семёновна суетилась, предлагала чай, пирог, но гости едва притронулись к угощению. Они не разговаривали — они проводили допрос.
— Значит, медсестра? — Геннадий Борисович откинулся на спинку стула, который под ним жалобно скрипнул. — И каковы перспективы? Главврачом стать не планируете?
— Папа, ну что ты такое говоришь, — вмешался Вадим.
— Я говорю о жизни, сын, — отрезал отец. — Человек должен стремиться к росту. А не перекладывать бумажки и носить утки за стариками.
Полина побледнела, но ответила с достоинством:
— Я помогаю людям, Геннадий Борисович. Для меня это самая главная перспектива.
— Помогать можно по-разному, — вставила Маргарита Эдуардовна, аккуратно промокая губы салфеткой. — Можно перевести миллион в благотворительный фонд, а можно… ну, вы понимаете. Уровень разный. Вадим, например, строит целые кварталы. Даёт людям крышу над головой.
— Я очень горжусь Вадимом, — тихо сказала Полина.
— Мы все им гордимся, — подчеркнула будущая свекровь. — Поэтому и хотим для него соответствующую партию. Жену, которая будет ему ровней. Которую не стыдно будет вывести в общество, представить партнёрам.
Лариса Семёновна почувствовала, как внутри всё похолодело. Она поняла, к чему идёт этот разговор.
— А чем Полина не ровня? — не выдержала она. — Она умная, порядочная девушка, с образованием, с хорошей профессией.
Маргарита Эдуардовна медленно повернула к ней голову. В её глазах плескался такой ледяной металл, что Ларисе Семёновне стало не по себе.
— Порядочность, уважаемая… Лариса Семёновна, — она сделала паузу, будто с трудом вспомнила имя, — это, конечно, хорошо. Но на неё не купишь ни приличную машину, ни дом на Рублёвке. И уж тем более не обеспечишь будущее нашим внукам. У нашего сына определённый статус. И его жена должна этому статусу соответствовать. А ваша дочь…
Она снова оглядела скромную комнату, задержала взгляд на стареньком серванте, на выцветших обоях.
— Ваша дочь, при всём уважении, недостойна нашего сына!
Тишина, наступившая после этих слов, звенела в ушах. Полина сидела, опустив глаза, и Лариса Семёновна видела, как дрожат её плечи. Вадим что-то пытался сказать, но отец жестом остановил его.
В этот момент в Ларисе Семёновне что-то взорвалось. Страх, робость, желание понравиться — всё это смыла волна материнской ярости. Она медленно встала.
— Знаете, Маргарита Эдуардовна, — её голос звучал непривычно твёрдо и громко. — Вы правы. Абсолютно правы. Моя дочь недостойна вашего сына.
Гости удивлённо уставились на неё.
— Моя дочь достойна мужчины, который сможет её защитить. Мужчины, у которого есть своё мнение, а не мамино с папиным. Мужчины, для которого любовь и доброта важнее, чем дом на Рублёвке и статус в обществе. А ваш сын, как я погляжу, пока таким не стал. Так что это не Полина его недостойна, а он её.
Она посмотрела прямо на Вадима.
— Вадим, если ты мужчина, то скажи сейчас. Ты с ними или с Полиной?
Вадим открыл рот, закрыл. Он смотрел то на своих родителей, то на плачущую Полину.
— Я… Мам, пап, ну зачем вы так… Мы же любим друг друга…
— Любовь! — фыркнул Геннадий Борисович, поднимаясь. — Любовью счета не оплатишь. Мы своё слово сказали. Или эта… девушка, или наше наследство и твоё место в фирме. Выбирай.
И они ушли. Просто встали и ушли, оставив за собой шлейф дорогого парфюма и ледяного презрения. Вадим помялся в прихожей ещё минуту, пробормотал «Поля, я позвоню» и тоже скрылся за дверью.
Полина разрыдалась в голос. Лариса Семёновна обняла её, гладила по волосам и шептала:
— Тихо, моя хорошая, тихо. Ну и пусть. Не нужна нам такая родня. Прорвёмся.
Жизнь потекла дальше. Вадим звонил несколько раз, извинялся, говорил, что пытается уговорить родителей. Полина слушала его, но в голосе её уже не было прежней теплоты. Через месяц она сказала ему, что между ними всё кончено. Ей было больно, но унижение, которое она пережила в тот вечер, оказалось сильнее любви.
Лариса Семёновна видела, как тяжело дочери, и старалась поддержать её как могла. Они стали больше времени проводить вместе, ходили в театр, гуляли по парку. Полина с головой ушла в работу. Её ценили, уважали. Через какое-то время её перевели на должность старшей медсестры в отделение профессора Астахова, светила кардиохирургии, попасть к которому на операцию считалось огромной удачей. Она стала его правой рукой, незаменимым специалистом, который знал всё о каждом пациенте.
Однажды вечером, когда Лариса Семёновна возвращалась из библиотеки, у подъезда её ждала дорогая иномарка, из которой вышла… Маргарита Эдуардовна. Она выглядела постаревшей, осунувшейся. Идеальной укладки не было и в помине, а в глазах застыла паника.
— Лариса Семёновна… — она шагнула навстречу. — Нам нужно поговорить.
Они сидели на той же самой кухне. Только теперь на столе не было праздничного сервиза. И хозяйкой положения была уже не гостья.
— У Гены… у мужа… инфаркт, — с трудом выговорила Маргарита Эдуардовна, сжимая в руках сумочку. — Обширный. Сказали, нужна срочная операция. И делать её может только профессор Астахов. А к нему… к нему не пробиться. Очередь на полгода вперёд, а у нас нет этого времени. Нам сказали… что ваша Полина работает с ним. Что она может… договориться.
Лариса Семёновна молча смотрела на неё. Она не чувствовала ни злорадства, ни удовлетворения. Только какую-то серую усталость.
— Значит, теперь моя дочь вам нужна? — тихо спросила она.
— Лариса Семёновна, я вас умоляю! — в голосе Маргариты Эдуардовны зазвенели слёзы. — Я всё понимаю! Я была неправа, я вела себя ужасно! Я готова на коленях просить прощения у вас, у Полины! Только помогите! Речь идёт о жизни человека!
— О жизни… — повторила Лариса Семёновна. — Когда-то вы говорили, что жизнь измеряется статусом и деньгами. А оказывается, вот она чем измеряется. Удачным стечением обстоятельств.
Она встала и подошла к телефону. Набрала номер дочки.
— Полечка, здравствуй. Тут ко мне Маргарита Эдуардовна приехала. Да, та самая. У них беда.
Она передала суть просьбы. Полина на том конце провода долго молчала. Лариса Семёновна ждала, не вмешиваясь. Это было решение её дочери.
— Хорошо, мама, — наконец сказала Полина. — Пусть приезжают завтра в клинику. Я поговорю с профессором. Я сделаю всё, что смогу. Но не ради них. А потому, что я давала клятву Гиппократа.
Операция прошла успешно. Геннадий Борисович медленно шёл на поправку. Полина, как и положено, заходила к нему в палату, проверяла показатели, делала назначения. Она была вежлива, профессиональна, но держалась на расстоянии.
Однажды, когда она уже уходила, он слабым голосом позвал её:
— Полина… дочка… прости ты нас, дураков.
Она обернулась.
— Выздоравливайте, Геннадий Борисович. Это сейчас самое главное.
Через неделю после выписки к их подъезду снова подъехала знакомая машина. Из неё вышел Вадим. Он выглядел похудевшим, в глазах стояла тоска. В руках он держал огромный букет белых роз.
— Поля, — сказал он, когда она вышла из подъезда, собираясь на работу. — Я пришёл поговорить. Я всё понял. Я был слабаком и трусом. Но я люблю тебя. Давай начнём всё сначала?
Полина посмотрела на него долгим, спокойным взглядом.
— Слишком поздно, Вадим. Того, что было, уже не вернуть. И я уже не та, что прежде.
Рядом с подъездом притормозила другая машина, попроще. Из неё вышел молодой мужчина в очках и с доброй улыбкой.
— Полин, ты готова? А то опоздаем.
— Да, Родя, уже иду, — улыбнулась ему Полина и, кивнув на прощание Вадиму, села в машину.
Вадим так и остался стоять на тротуаре с букетом увядающих роз. Он смотрел вслед уезжающей машине и, кажется, впервые в жизни понял, что есть вещи, которые нельзя купить ни за какие деньги. И которые, однажды потеряв, не вернёшь уже никогда.