Звонок застал Киру у плиты, когда она помешивала в кастрюльке вязкую овсяную кашу для Глеба. Он совсем сдал после смерти отца, осунулся, ходил по дому тенью. Даже любимую овсянку, которую Кира варила ему каждое утро, ковырял ложкой без всякого аппетита.
– Да, матушка, слушаю, – ответила она, прижимая трубку плечом к уху.
– Кира, ты Глеба позови. Нам поговорить надо. Серьёзно. Сегодня вечером, у нас, – голос свекрови, Таисии Ефимовны, был сухим и твёрдым, как прошлогодний сухарь. Ни капли тепла. Впрочем, его там никогда и не было.
– Хорошо, я передам. Что-то случилось?
– Вечером всё узнаете, – отрезала свекровь и повесила трубку.
Кира вздохнула. Она знала, что этот разговор рано или поздно состоится. Сорок дней по Святославу Родионовичу миновало, и теперь начиналась совсем другая, земная и куда более неприятная часть прощания – делёж наследства. Хотя, казалось бы, что тут делить? Большой старый дом на окраине города, где они жили все вместе: она с Глебом в своей пристройке, родители мужа в основной части дома, и вечно мечущаяся в поисках себя младшая сестра Глеба, Ульяна.
Вечером они сидели за большим круглым столом в гостиной. Воздух был тяжёлым, пахло валерьянкой и пылью. Таисия Ефимовна, вся в чёрном, положила перед собой пухлую папку с бумагами. Ульяна демонстративно смотрела в телефон, делая вид, что происходящее её не касается. Глеб сидел сгорбившись, глядя в одну точку.
– Значит так, – начала свекровь без предисловий, постучав костяшками пальцев по папке. – Отец ушёл. Царствие ему небесное. Но жизнь продолжается. Мы с Ульяной тут подумали… В общем, вам с Кирой надо будет съехать.
Глеб вздрогнул и поднял на мать непонимающие глаза.
– Мама… В смысле, съехать? Куда?
– Куда-нибудь, – пожала плечами Таисия Ефимовна. – Квартиру снимете, на первое время. Ты работаешь, Кира твоя тоже не бездельница. Проживёте. А нам с Улей здесь просторнее будет. Ульяне комнату надо отдельную, приличную. Жениха приводить куда-то надо, а не ютиться по углам.
– Но, мама, это же и мой дом! – голос Глеба дрогнул. – Я здесь вырос! Мы с Кирой веранду эту стеклили, крышу перекрывали два года назад… Кухню ей новую сделали, помнишь? Ты ещё радовалась.
– Помню, – кивнула свекровь. – Спасибо вам за помощь. Но дом-то наш. Семейный. Он по наследству мне и детям переходит. Но Ульяна – девочка, ей опора нужна. А ты – мужчина, на своих ногах стоишь. Должен понимать.
Кира молчала, чувствуя, как внутри всё леденеет. Она смотрела на мужа, на его растерянное лицо, и понимала, что сейчас он сломается, согласится, лишь бы не спорить с матерью. Ей пришлось взять слово.
– Таисия Ефимовна, простите, но мы вложили в этот дом не только силы, но и очень большие деньги. Все мои сбережения, всё, что Глеб зарабатывал сверх зарплаты. Мы когда пристройку делали, договаривались с вами и со Святославом Родионовичем, что это будет наша половина. Наша жилплощадь.
– Договаривались? – усмехнулась свекровь. – На словах, девочка моя, на словах. А слова к делу не пришьёшь. Где бумажка, где написано, что это ваше? Нет такой бумажки. Есть вот, – она похлопала по папке, – свидетельство о собственности. И там владельцами были я и отец. Теперь буду я и вы с Ульяной. Но по закону я имею право распоряжаться своей долей. И я хочу, чтобы здесь жили мы с дочерью.
Ульяна оторвалась от телефона.
– Кира, ну что ты начинаешь? Мама же всё правильно говорит. Нам с ней вдвоём тяжело будет этот дом тянуть. А ты хочешь тут жить? Так живи, но тогда за всё плати, и за нас тоже. И вообще, это семейное гнездо. А ты нам кто? Пришла на всё готовенькое.
– На готовенькое? – Кира не выдержала. – Ульяна, когда я сюда пришла, тут туалет на улице был! Мы с Глебом канализацию проводили, ванную комнату делали с нуля, пока ты по курортам разъезжала! Мы три года жили на одних макаронах, чтобы эту пристройку закончить!
– Хватит! – стукнула по столу ладонью Таисия Ефимовна. Её глаза метали молнии. – Я смотрю, ты тут права решила качать? Язык у тебя острый, я давно заметила. Всё мужа против меня настраиваешь, всё под себя гребёшь.
Она резко открыла папку, вытащила из неё несколько листов и потрясла ими в воздухе.
– Вот! Вот документы! Дом принадлежал родителям моего мужа! Потом нам со Святославом! Это дом нашей семьи, семьи Лапиных! А ты кто? Ты Сомова! Чужая кровь! Приживалка! Думала, мужика окрутила, и хозяйкой здесь станешь? Не выйдет! Ты не имеешь права на наш семейный дом! – кричала она, и лицо её исказилось от злобы. – Ни на один кирпич, ни на одну доску! Пожила в тепле – и спасибо скажи! А теперь собирайте свои вещички и убирайтесь!
Кира посмотрела на Глеба. Он сидел белый как полотно, обхватив голову руками. Он молчал. И это молчание было страшнее любого крика. Он не заступился. Не сказал ни слова в её защиту.
Кира молча встала и вышла из комнаты. Она прошла в их пристройку, села на диван и тупо уставилась в стену. Она не плакала. Слёз не было, была только звенящая пустота внутри. Пятнадцать лет жизни. Пятнадцать лет она считала этот дом своим, эту семью – своей. Ворчливую свекровь, инфантильную золовку, доброго, но бесхарактерного свёкра… Она всех их приняла. Старалась быть хорошей невесткой, женой, хозяйкой. И вот итог. «Чужая кровь». «Приживалка».
Дверь тихонько скрипнула. Вошёл Глеб. Он сел рядом, не решаясь дотронуться.
– Кирюш… прости. Я… я не знаю, что на неё нашло.
– А я знаю, – ровно ответила Кира, не глядя на него. – На неё нашла жадность. И уверенность в том, что ты промолчишь. И она оказалась права.
– Но что я мог сделать? Это же мама…
– А я твоя жена, Глеб. Женщина, которая последние годы своей жизни положила на то, чтобы у нас с тобой был свой угол в этом «семейном гнезде». А твоя мама только что вытерла об меня ноги, а ты даже не попытался её остановить.
– Я поговорю с ней завтра, – пробормотал он. – Когда она успокоится. Мы что-нибудь придумаем.
– Мы уже ничего не придумаем, Глеб. Решать теперь будешь ты. Либо ты мужчина и глава своей собственной семьи, и мы отстаиваем то, что принадлежит нам по совести. Либо ты маменькин сынок, и я собираю свои вещи. Третьего не дано.
Следующие несколько дней превратились в ад. В доме царила ледяная тишина, прерываемая лишь звяканьем посуды на кухне свекрови. Таисия Ефимовна и Ульяна демонстративно не замечали Киру, проходили мимо, будто она – пустое место. Глеб ходил мрачнее тучи, несколько раз пытался затеять разговор с матерью, но та пресекала его на корню.
– Я всё сказала. Решение принято. Не заставляй меня жалеть, что я тебя хорошим сыном воспитала.
Однажды вечером Кира сидела и перебирала старые фотографии. Вот они с Глебом, совсем молодые, на фоне недостроенной стены их пристройки. Уставшие, но счастливые. Вот Святослав Родионович помогает им класть шифер на крышу, улыбается своей широкой, доброй улыбкой. Он всегда был на их стороне. «Правильно, детки, стройтесь, – говорил он. – Дом большой, всем места хватит. Главное – жить дружно». Жаль, что его жена думала иначе.
– Что делаешь? – спросил Глеб, входя в комнату.
– Прошлое вспоминаю, – ответила Кира. – Пытаюсь понять, где я так ошиблась.
Глеб сел рядом, взял в руки фотографию.
– Отец был бы в ужасе, если бы всё это видел. Он тебя любил, Кирюш. Как дочку родную. Всегда говорил: «Нам с Глебкой повезло, такую жену отхватил – и умница, и красавица, и хозяюшка».
– Жаль, что твоя мама так не считает.
Глеб долго молчал, вертя в руках снимок. Потом вдруг встал.
– Знаешь… я кое-что вспомнил. Отец незадолго до болезни дал мне какой-то конверт. Сказал: «Спрячь, сынок. И не говори матери. Придёт время – поймёшь, что с ним делать». Я тогда не придал значения, сунул его в старый чемодан на чердаке и забыл. Может, там что-то есть?
Надежды было мало, но это был хоть какой-то шанс. Они поднялись на пыльный чердак, пахнущий сухими травами и временем. В дальнем углу стоял потёртый фибровый чемодан Святослава Родионовича. Глеб с трудом открыл заржавевшие замки. Внутри, среди старых писем и пожелтевших газет, лежал плотный картонный конверт.
Дрожащими руками Глеб достал из него сложенный вчетверо лист. Это была дарственная. Нотариально заверенная, со всеми печатями и подписями. Святослав Родионович дарил свою долю в доме – ровно половину – своему сыну, Глебу Святославовичу Лапину. Дарственная была оформлена почти год назад.
– Он знал, – прошептал Глеб, и по его щеке скатилась слеза. – Он всё знал и всё предвидел. Он хотел защитить нас.
Они спустились вниз. Таисия Ефимовна и Ульяна пили чай в гостиной.
– Мама, – голос Глеба был твёрд, как никогда. Он положил на стол перед ней дарственную. – Прочитай.
Свекровь недоверчиво надела очки, взяла бумагу. По мере чтения её лицо менялось. Оно бледнело, вытягивалось, наливалось багровыми пятнами.
– Что… что это такое? – прошипела она. – Это подделка! Он не мог так со мной поступить!
– Мог, мама. И поступил, – спокойно ответил Глеб. – Потому что он был справедливым человеком. И он хотел, чтобы его сын и его невестка жили в своём доме. Теперь половина этого дома официально моя. А так как мы с Кирой в браке, то это наше общее имущество. И мы никуда отсюда не уедем.
– Ах ты… волчонок! – закричала Таисия Ефимовна, вскакивая. – Обмануть родную мать решил! Сговорился с этой вертихвосткой!
– Я ни с кем не сговаривался. Я просто выполнил волю отца. А теперь, мама, условия диктуем мы. Мы живём здесь. На своей половине. А вы с Ульяной – на своей. Все коммунальные платежи – пополам. Ремонт общей территории – пополам. И если я ещё раз услышу хоть одно оскорбительное слово в адрес моей жены…
Он не договорил. Но в его взгляде была такая сталь, что свекровь отшатнулась. Ульяна уронила телефон. Впервые в жизни они увидели не мягкого, уступчивого Глеба, а мужчину, готового защищать свою семью.
– Так что, мама, – закончил он уже спокойнее, – придётся нам как-то учиться жить вместе. По-честному. Или можешь продать свою долю и съехать. Выбор за тобой.
Таисия Ефимовна смотрела то на сына, то на ненавистную дарственную, то на Киру, которая стояла за плечом мужа, и понимала, что проиграла. В её глазах плескалась бессильная ярость. Она молча развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью так, что зазвенели стёкла в старом серванте.
В доме воцарилась тишина. Но это была уже другая тишина. Не ледяная и враждебная, а спокойная и полная достоинства. Кира подошла к Глебу и взяла его за руку. Он крепко сжал её пальцы. Они стояли посреди гостиной, и впервые за долгое время Кира чувствовала себя не приживалкой, а полноправной хозяйкой в своём доме. В их общем, семейном доме, который они отстояли вместе.