Воскресное солнце, ленивое и золотистое, как растопленный мед, заливало гостиную Валентины Петровны. Оно играло бликами на хрустале, отражалось в отполированной до блеска поверхности дубового стола и, казалось, само радовалось тому идеальному миру, который она строила всю свою жизнь. Шестьдесят восемь лет. Почти семь десятков, а в душе – все та же девчонка, которая верила, что если очень-очень стараться, то всё будет правильно. Идеально.
Сегодня был ее триумф. Очередной. Воскресный бранч – не просто семейный сбор, а священнодействие, ритуал, подтверждающий статус их семьи. Семьи, где всё получилось.
– Валечка, ну ты волшебница! – цокала языком Светлана, жена Алексея, вертя в тонких пальцах бокал с просекко. – Эта шарлотка… это что-то божественное!
Валентина Петровна лишь скромно улыбнулась, поправляя накрахмаленную салфетку. Она знала. Знала, что шарлотка божественна. Яблоки из собственного сада, корица привезена Ириной из какой-то заграничной поездки, а главный секрет – щепотка любви и тщеславия. Ее дом, ее правила, ее триумф.
Во главе стола, как и положено, сидел он. Ее Алёша. Алексей. Сорок пять лет, а всё тот же мальчишка с ясными глазами и обезоруживающей улыбкой. Только теперь на запястье – дорогие часы, на плечах – пиджак, который стоит как три ее пенсии, а в голосе – уверенность человека, который взял этот мир за горло и заставил подчиниться. Ее сын. Ее гордость. Ее главный проект, увенчавшийся оглушительным успехом.
– Мам, ну правда, ты превзошла себя, – сказал он, и его голос, бархатный и обволакивающий, заставил сердце Валентины Петровны забиться чаще. Она расцвела, словно майская роза. Ради этих слов она была готова не спать ночами, мариновать, запекать, натирать до блеска фамильное серебро.
Рядом с мужем, чуть в его тени, сидела Ирина. Дочь. Сорок лет. Тихая, умная, всегда какая-то… не такая. Не блестящая. Не громкая. В ней не было Алёшиного размаха, его бьющей через край энергии. Она была как прохладный ручей рядом с ревущим водопадом. Валентина Петровна любила дочь, конечно, любила. Но гордилась сыном. Так уж вышло.
Ирина молчала. Она ковыряла вилкой кусочек шарлотки, но к губам так и не поднесла. Ее взгляд был прикован к брату. Но смотрела она не на него, а будто сквозь него, видя что-то, чего не замечали остальные. Валентина Петровна перехватила этот взгляд и нахмурилась. Опять. Опять это ее выражение лица. Смесь осуждения и затаенной боли. Вечно ей что-то не нравится.
– Ирочка, ты чего такая кислая? – не удержалась она. – Посмотри, какой праздник! Внуки вон резвятся, Алёша новостями делится. А ты будто не с нами.
Десятилетний Петька и семилетняя Маша, дети Ирины, действительно с восторгом возились на ковре с новой радиоуправляемой машинкой – щедрым подарком дяди Лёши.
Ирина вздрогнула, оторвав взгляд от брата. Она натянуто улыбнулась.
– Всё в порядке, мам. Просто задумалась.
Алексей рассмеялся.
– Сестренка у нас вечно в думах. Философ! Не то что мы, простые смертные, делами земными заняты. Кстати, о делах…
И он начал рассказывать. О новом проекте, о выгодной сделке, о партнерах, которые выстроились в очередь. Слова лились легко и красиво, как музыка. Он говорил о цифрах с шестью нулями так, будто это были семечки. Валентина Петровна слушала, затаив дыхание. Вот он, ее сын! Победитель! А то, что иногда в его делах проскальзывали какие-то «серые схемы», «оптимизация» и прочие непонятные, но тревожные словечки… так на то он и бизнес, большой и серьезный. Не для женского ума. Она гнала прочь любые сомнения. Слепота была ее защитой, ее коконом, в котором так уютно было верить в созданную ею сказку.
Ирина же слышала другое. За каждым «успешным проектом» она видела лица людей. Лицо ее старой подруги Ольги, которая год назад вложила в «перспективный стартап» брата все деньги, оставшиеся от продажи родительской квартиры, и теперь перебивалась с хлеба на воду, боясь признаться, что ее обвели вокруг пальца. Лицо пожилого соседа по даче, который доверился «сыну такой уважаемой женщины» и потерял все свои сбережения.
Неделю назад у нее в квартире раздался звонок. Тихий, испуганный голос на том конце провода. Женщина, назвавшаяся Анной Сергеевной. Она плакала, говорила, что Алексей лишил ее всего, что она и еще десятки таких же, как она, написали коллективное заявление. Она умоляла Ирину повлиять на брата, ведь она же его сестра. «Он же вас послушает…»
Ирина ничего ей не ответила. Она просто положила трубку. А потом несколько дней не спала, глядя в потолок. Внутри нее шла война. Война между верностью семье, этой удушающей, слепой верностью, которую вбивала в них мать с самого детства, и простой человеческой совестью. Она видела, как брат превращается в монстра в дорогом костюме, как его обаяние стало оружием, а семейная репутация – щитом. И мать… мать была главной жрицей этого культа, оберегающей своего золотого тельца от любой критики.
Ирина посмотрела на своих детей. На чистого, светлого Петьку, который с обожанием смотрел на дядю Лёшу. И в этот момент она поняла, что больше не может. Не может быть частью этой лжи. Не может позволить, чтобы ее дети росли в мире, где воровство называется «успехом», а обман – «деловой хваткой». Что-то внутри нее оборвалось. С тихим, сухим треском.
– …так что мы выходим на международный уровень! – торжествующе закончил Алексей и поднял бокал. – За семью! За наши будущие победы!
– За семью! – эхом откликнулись все.
Все, кроме Ирины. Она сидела неподвижно, как изваяние.
И в этот самый миг, когда звякнули бокалы, в дверь позвонили.
Короткий, настойчивый звонок разрезал праздничную атмосферу, как скальпель. Все замерли. Валентина Петровна недовольно поджала губы. Кого еще принесло в неурочный час?
– Я открою, – сказала она, вставая.
На пороге стояли двое. Мужчины в строгих гражданских костюмах, но с такой выправкой, которая не оставляла сомнений. За их спинами виднелся еще один, в форме.
– Валентина Петровна? – вежливо, но без тени улыбки спросил тот, что был повыше. – Полиция. Можно войти?
Сердце Валентины Петровны ухнуло куда-то вниз, в ледяную пропасть.
– Что… что случилось?
– Нам нужен гражданин Волков Алексей Игоревич. Он здесь?
Она обернулась. Вся семья смотрела на нее из-за стола с недоумением. Алексей медленно встал, на его лице было растерянное выражение, которое он тут же попытался скрыть за своей фирменной улыбкой.
– Это я. Какие-то проблемы, господа? Может, недоразумение?
– Никаких недоразумений, – сухо ответил старший из вошедших, шагая в гостиную. Он достал из папки бумагу. – Алексей Игоревич, вы задерживаетесь по подозрению в совершении мошенничества в особо крупном размере. Вот ордер.
Воздух в комнате стал густым и тяжелым. Его можно было резать ножом. Светлана ахнула и прижала руку ко рту. Внуки испуганно затихли на ковре.
Первой очнулась Валентина Петровна. Ее мир, такой идеальный и выверенный, трещал по швам, и она бросилась защищать его с яростью тигрицы.
– Что вы себе позволяете?! Какое мошенничество?! Вы с ума сошли! Это ошибка! Мой сын – уважаемый человек, бизнесмен! Убирайтесь из моего дома! Вон!
Она пыталась вытолкать полицейского, но тот стоял как скала.
– Гражданка, успокойтесь. Мы исполняем свой долг.
– Это клевета! Завистники! – кричала она, поворачиваясь к сыну, словно ища у него подтверждения. – Алёшенька, скажи им!
Алексей побледнел. Его улыбка сползла с лица, оставив после себя брезгливую, злую гримасу.
– Послушайте, это действительно какая-то нелепая ошибка. Давайте разберемся спокойно. Мой адвокат…
– Ваш адвокат сможет встретиться с вами в отделении, – прервал его второй полицейский, невысокий и коренастый. Он начал зачитывать с листа бумаги детали обвинения. Суммы, названия подставных фирм, фамилии обманутых вкладчиков… Каждое слово было как удар молота по хрустальному замку Валентины Петровны. Она слушала и не верила. Этого не могло быть. Этого просто не могло быть, потому что не могло быть никогда. Это не про ее Алёшу.
– Информация, подтверждающая противоправную деятельность гражданина Волкова, поступила к нам из надежного источника. В том числе, из его близкого окружения, – будничным тоном добавил старший следователь, мельком оглядев застывшую за столом семью.
Из близкого окружения.
Эта фраза прозвучала как выстрел. И пуля нашла свою цель. Взгляд Валентины Петровны метнулся по лицам. Испуганная Светлана… растерянный зять… Нет. И тут она увидела Ирину.
Дочь сидела прямо, не шелохнувшись. На ее лице не было ни удивления, ни страха. Только бездонная усталость и какая-то горькая решимость. Она одна не выглядела шокированной. Она смотрела на брата, и в ее взгляде не было ненависти. Была только боль. И точка. Конечная станция.
И Валентина Петровна всё поняла.
Это был момент истины, страшный и уродливый.
– Наденьте на него наручники, – приказал старший следователь.
Щелчок металла прозвучал в оглушительной тишине гостиной громче набатного колокола. Этот звук разделил жизнь семьи на «до» и «после». Идеальный воскресный бранч закончился.
– Нет! – истошный, звериный крик вырвался из груди Валентины Петровны. Она бросилась к сыну, пытаясь обхватить его, заслонить собой от этого позора, от этой чудовищной несправедливости. – Не трогайте его! Алёшенька!
Светлана зарыдала в голос. Дети, до этого замершие, испуганно заплакали, не понимая, что происходит, но чувствуя всем своим детским нутром, что рушится мир.
Алексей стоял с руками, заведенными за спину. Его лицо было пепельно-серым. Вся его самоуверенность, весь лоск слетели, как дешевая позолота. Он выглядел растерянным, жалким. Он поднял глаза, полные отчаяния и неверия, на мать. А потом… потом его взгляд переместился на сестру.
И в этот миг в его глазах отчаяние сменилось чем-то другим. Холодной, концентрированной ненавистью. Он смотрел на Ирину так, будто хотел испепелить ее на месте. Он всё понял. Он понял, кто был тем «надежным источником».
Ирина выдержала этот взгляд. Она не отвела глаз, хотя сердце ее, казалось, разрывалось на тысячи мелких, кровоточащих осколков. Она видела боль матери, слышала плач своих детей, чувствовала ненависть брата. Но она знала, что поступила правильно. Это был единственный способ остановить его. Единственный способ спасти то, что еще можно было спасти – остатки чести, будущее своих детей. Пусть даже ценой разрушения всего остального.
Полицейские повели Алексея к выходу. Он не сопротивлялся, шел как во сне. У самой двери Валентина Петровна вцепилась в рукав следователя.
– Подождите… прошу… он же… он хороший…
Но ее уже никто не слушал. Дверь захлопнулась, отрезав ее крик.
В гостиной воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь всхлипами Светланы и испуганным детским плачем. Валентина Петровна стояла посреди комнаты, как каменное изваяние. Потом она медленно, очень медленно повернулась. Ее лицо было похоже на трагическую маску. Сухие, горящие глаза впились в дочь.
Она не сказала ни слова. Не закричала, не обвинила. Но в этом молчании, в этом взгляде было больше яда и презрения, чем в любом проклятии. В нем читалось одно: «Ты. Это сделала ты. Ты убила его. Ты убила меня. Ты убила нашу семью».
Ирина молча встала, взяла за руки плачущих детей и, не глядя ни на кого, пошла к выходу. За ее спиной оставался разрушенный мир: недоеденная шарлотка на столе, опрокинутый бокал, разлитое вино, похожее на кровь, и ее мать, застывшая в центре этого хаоса с мертвым сердцем.
Прошло полгода.
Золотая осень сменилась серой, промозглой зимой. В квартире Валентины Петровны теперь всегда было тихо. Она больше не устраивала бранчи. Фамильное серебро пылилось в шкафу, а хрустальные бокалы стояли нетронутыми. Она почти не выходила из дома. Шок сменился тупой, ноющей болью, которая не отпускала ни на минуту.
Алексей был под следствием. Подробности его аферы, которые смаковали в новостях, были чудовищны. Десятки, сотни обманутых людей. Разрушенные судьбы. Валентина Петровна не смотрела телевизор и не читала газет. В ее сознании он по-прежнему был ее мальчиком, ее Алёшенькой, которого оговорили, предали.
Предала родная сестра.
С Ириной она не разговаривала с того самого дня. Не отвечала на звонки, не открывала дверь. Внуков она тоже не видела. Она замуровала себя в своей скорби и обиде, и в этой крепости главным врагом была ее собственная дочь. Иногда по ночам она просыпалась и подолгу смотрела на семейную фотографию на стене. Вот они все вместе, год назад. Улыбаются. Счастливые. Лживые. Теперь она видела эту ложь в каждой улыбке, в каждом жесте. Ее идеальный мир оказался карточным домиком, и тот, кто его разрушил, был не чужой человек, а ее плоть и кровь. Осознание собственной слепоты было невыносимым, и она гнала его прочь, заменяя жгучей ненавистью к Ирине. Так было проще.
Ирина жила своей новой жизнью. Тяжелой, но честной. Ее бросил муж, не выдержав «семейного позора». От нее отвернулись многие родственники и общие знакомые. На работе косились. Но впервые за много лет она дышала свободно. Она больше не была частью лжи. Она смотрела в глаза своим детям и знала, что дала им самый важный урок: правда, даже самая горькая, лучше сладкой лжи.
Иногда она садилась у окна в своей маленькой квартире и смотрела на падающий снег. Она думала о матери. О том, как та сидит сейчас одна в своей большой, пустой квартире, в своем разрушенном раю. Сердце сжималось от боли и жалости. Она потеряла мать, потеряла брата, разрушила то, что называлось «семьей». Но она знала, что поступила правильно. Это была страшная, непомерная цена за право быть честной с самой собой.
Семья не восстановилась. Рана оказалась слишком глубокой. И каждый из них остался один на один со своей правдой, со своими руинами, пытаясь научиться жить дальше.
А воскресное солнце больше не казалось Валентине Петровне ни теплым, ни золотым. Оно было просто безразличным светилом в холодном, опустевшем небе.