Клавдия Арсеньевна перебирала бумаги на кухонном столе уже в который раз. Старенькая папка из плотного картона, перевязанная выцветшей тесьмой, казалось, стала частью её самой. Внутри, аккуратными стопками, лежала вся их с Федей жизнь: свидетельства, справки, выписки, заключения врачей. Каждый листок был добыт с боем, выстоян в душных коридорах, выпрошен у равнодушных лиц в казённых окошках.
– Ба, ты опять за свои архивы? – голос Фёдора вывел её из задумчивости. Он въехал на кухню в своём кресле, ловко маневрируя между столом и холодильником. В их крошечной «двушке» на первом этаже старой пятиэтажки это было целое искусство. – Там всё то же самое, что и вчера.
Клавдия Арсеньевна подняла на внука глаза и улыбнулась. Улыбка вышла усталой, но полной безграничной нежности. Феде было семнадцать. Высокий, светловолосый, с умными серыми глазами своего отца, он был её единственной радостью и её главной болью. С рождения прикованный к инвалидному креслу, он никогда не жаловался. Учился на дому на одни пятёрки, запоем читал книги, программировал что-то на своём стареньком компьютере и мечтал когда-нибудь увидеть море.
– Просто проверяю, Феденька, всё ли на месте, – она погладила его по руке. – Завтра иду на приём к начальнице управления. Зинаида Прокофьевна из второго подъезда помогла записаться. Говорит, эта женщина всё решает. Может, хоть она нас услышит.
Фёдор вздохнул. Он видел, как изматывали бабушку эти походы. Как она возвращалась, осунувшаяся, с потухшим взглядом, но на его вопросы всегда отвечала бодро: «Ничего, внучек, это дела бумажные, они быстро не делаются. Прорвёмся!»
Они стояли в очереди на расширение жилплощади уже семь лет. С тех самых пор, как не стало Егора и Иришки, его родителей. Клавдия Арсеньевна, тогда ещё работавшая учительницей русского языка и литературы, без раздумий взяла опеку над десятилетним внуком. Но их квартира, где она прожила всю жизнь, была совершенно не приспособлена для ребёнка-колясочника. Узкие дверные проёмы, крохотный санузел, куда кресло просто не проходило, высокий порог у входа в подъезд. Каждая бытовая мелочь превращалась в проблему. По закону им полагалась квартира со специальными условиями, но дело тонуло в бесконечных отписках.
На следующий день Клавдия Арсеньевна надела своё лучшее платье – скромное, тёмно-синее, в мелкий горошек, и поехала в управление. Приёмная начальницы поразила её своей тишиной и запахом дорогого парфюма. Секретарь, молодая девушка с безупречным макияжем, окинула её оценивающим взглядом и велела ждать.
Ждать пришлось сорок минут. За это время из кабинета никто не выходил, но оттуда доносились обрывки телефонного разговора, который начальница вела на повышенных тонах.
– …Я тебе говорю, Глебу нужен лучший репетитор! Английский у него на нуле! Как он будет поступать в следующем году? Нет, за пять тысяч в час – это несерьёзно! Найди нормального, из университета, мы заплатим! И не забудь забрать мои туфли из ремонта, я в этих на банкет не пойду!
Наконец, дверь открылась, и секретарь кивком пригласила Клавдию Арсеньевну войти.
Кабинет был огромным, со столом из тёмного дерева и кожаным креслом, в котором утонула бы и сама Клавдия Арсеньевна, и её папка с документами. Хозяйка кабинета, Регина Витальевна, была женщиной лет пятидесяти, с идеально уложенной причёской и холодными, внимательными глазами. Она не предложила сесть.
– Слушаю вас, – её голос был таким же безупречным и холодным, как и её маникюр. – У вас пять минут.
Клавдия Арсеньевна, немного робея, подошла к столу.
– Здравствуйте, Регина Витальевна. Я Софронова Клавдия Арсеньевна. Вот, по вопросу улучшения жилищных условий… У меня внук-инвалид, опекаемый…
Она начала выкладывать на полированную поверхность стола свои бумаги, объясняя ситуацию. Говорила сбивчиво, волновалась, боялась упустить что-то важное. Регина Витальевна слушала её, не перебивая, постукивая по столу дорогой ручкой. На её лице не дрогнул ни один мускул.
Когда Клавдия Арсеньевна закончила, чиновница взяла верхний листок, бегло просмотрела его и отодвинула всю папку в сторону.
– Софронова, я вашу историю знаю. Ваше дело на контроле. Ждите.
– Но мы ждём уже семь лет! – в голосе Клавдии Арсеньевны прорвалось отчаяние. – Мальчик вырос, ему уже семнадцать! Ему нужны условия, элементарные условия для жизни! Пандус, широкий коридор… Он из дома почти не выходит!
Регина Витальевна подняла на неё глаза. Во взгляде не было ни сочувствия, ни даже раздражения. Только холодная, ледяная усталость, как будто Клавдия Арсеньевна была сотой мухой, жужжащей у неё над ухом в этот день.
– Женщина, вы поймите, вы не одна такая. В городе очередь. Есть программа, есть бюджет. Когда до вас дойдёт очередь, тогда и получите. У нас тоже свои сложности. Финансирование сократили, объектов мало.
Она встала, давая понять, что разговор окончен. Клавдия Арсеньевна смотрела на неё, не веря своим ушам.
– Но как же… Поймите, это не прихоть, это необходимость! Мальчик талантливый, умный, он мог бы в институт поступить, если бы мог нормально передвигаться, посещать занятия…
И тут Регина Витальевна усмехнулась. Это была не улыбка, а именно кривая, презрительная усмешка. Она подошла к окну, за которым шумел центр города, и, не поворачиваясь, бросила фразу, которая обожгла Клавдию Арсеньевну, как клеймо.
– Люди вашего круга не поймут наших проблем!
Клавдия Арсеньевна замерла. Она даже не сразу осознала смысл сказанного. Какого «нашего» круга? Каких «проблем»? Тех, что она слышала по телефону? Проблем с репетитором для сына и туфлями для банкета?
– Что… что вы сказали? – прошептала она.
Регина Витальевна обернулась. В её глазах плескалось откровенное пренебрежение.
– Я сказала, что вам не понять. Вы думаете, легко управлять всем этим? Отвечать перед начальством, выбивать бюджеты, решать сотни вопросов каждый день? У вас одна проблема – ваша квартира. А у меня их тысячи. Идите, Софронова. И ждите. Вам сообщат.
Клавдия Арсеньевна вышла из кабинета, как в тумане. Ноги не слушались. Оскорбление было настолько чудовищным, настолько незаслуженным, что она даже не могла плакать. Внутри всё омертвело. «Люди вашего круга…» Она, отдавшая сорок лет школе, воспитавшая сотни детей, похоронившая сына и невестку, поднимающая на ноги внука-инвалида, – оказалась человеком «другого круга».
Вечером она сидела на кухне с Зинаидой Прокофьевной и пересказывала ей этот разговор.
– Ну и стерва, – безапелляционно заявила соседка, наливая ей валерьянки. – Я слышала про неё, та ещё штучка. У неё муж большой человек, Борис Захарович, в строительной фирме. Вот она и возомнила себя королевой. А сынок их, Глеб, говорят, тот ещё лоботряс. Папины деньги на ветер пускает, а в голове пусто.
– Да бог с ними, Зин, – махнула рукой Клавдия Арсеньевна. – Дело не в них. Дело во мне. Что я теперь Феде скажу? Что мы люди не того круга, чтобы нам помогали?
Следующие несколько недель прошли в апатии. Клавдия Арсеньевна больше никуда не ходила. Она просто не могла заставить себя снова окунуться в этот мир равнодушия и унижения. Она готовила Феде обеды, помогала с уроками, читала ему вслух, но огонь в её глазах погас. И Фёдор это видел.
Однажды он сказал:
– Ба, брось ты это дело. Проживём и так. Не надо тебе больше по этим кабинетам ходить. Я всё понимаю.
И от этих его слов ей стало ещё больнее.
А потом случилось то, чего никто не мог предвидеть. В городской газете объявили о проведении олимпиады по русской словесности для старшеклассников. А в жюри, по старой памяти, пригласили заслуженных учителей города, в том числе и Клавдию Арсеньевну. Она сначала хотела отказаться, но председатель оргкомитета, её бывшая ученица, очень просила.
– Клавдия Арсеньевна, ну пожалуйста! Нам нужен ваш опыт! Ваш авторитет! Никто лучше вас не разберётся в тонкостях. Это всего на два дня.
Она нехотя согласилась.
В день олимпиады она сидела за столом в актовом зале гимназии, проверяя работы. И вдруг увидела знакомую фамилию. «Глеб Карташов». Сын той самой Регины Витальевны. Сочинение его было слабым, скомканным, полным речевых и грамматических ошибок. Было видно, что мальчик неглупый, но совершенно не привыкший трудиться и думать.
Когда началось устное собеседование, она увидела его вживую. Высокий, модно одетый парень, который смотрел на всех с ленивым высокомерием, но в глазах его читалась растерянность. Он не мог ответить ни на один дополнительный вопрос.
Вечером, когда жюри подводило итоги, к Клавдии Арсеньевне подошла завуч гимназии.
– Клавдия Арсеньевна, тут к вам… мама одного из участников. Очень просит уделить ей пару минут.
В коридоре её ждала Регина Витальевна. Без своего делового костюма, в простом кашемировом пальто, она выглядела иначе. Более уязвимой, что ли. На лице была написана тревога.
– Здравствуйте, Клавдия… Арсеньевна, – она с трудом вспомнила отчество. – Я мама Глеба Карташова. Я понимаю, что это непедагогично, но… я хотела спросить. У него есть хоть какой-то шанс? Для него это очень важно. Для поступления.
Клавдия Арсеньевна посмотрела на неё. Вот они, «их проблемы». Не туфли, не репетиторы за бешеные деньги. А реальная проблема – будущее собственного ребёнка, которого они с мужем, видимо, упустили.
– Шансов у него мало, Регина Витальевна, – спокойно и ровно ответила она, как отвечала сотням родителей до этого. – У него большие пробелы в знаниях. И, что важнее, отсутствует система мышления. Ему не просто нужен репетитор. Ему нужно научиться работать.
На лице чиновницы отразилось отчаяние. Вся её спесь куда-то исчезла. Перед Клавдией Арсеньевной стояла просто растерянная мать.
– Но что же делать? Остался всего год! Может быть… может быть, вы согласитесь с ним позаниматься? Мы… мы заплатим. Любые деньги. Мне сказали, что вы лучший специалист в городе.
Клавдия Арсеньевна молчала, глядя ей прямо в глаза. Она могла бы сейчас отказать. Могла бы напомнить ей про «людей другого круга». Могла бы насладиться моментом, когда эта надменная женщина стоит перед ней и просит. Но она была учителем. А мальчик, каким бы он ни был, нуждался в помощи.
– Деньги мне ваши не нужны, Регина Витальевна, – тихо сказала она. – Но если Глеб сам захочет и будет готов работать, я попробую ему помочь. Бесплатно. Два раза в неделю. Пусть приходит ко мне домой. Адрес знаете?
Регина Витальевна смотрела на неё широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Она ожидала чего угодно: отказа, упрёков, унижения. Но не этого спокойного, полного достоинства великодушия.
Глеб начал ходить к Клавдии Арсеньевне. Первое время он ершился, смотрел свысока на скромную обстановку квартиры. Но потом что-то изменилось. Он увидел Федю. Увидел, как тот, не имея возможности выйти на улицу, изучает сложнейшие языки программирования. Увидел, как Клавдия Арсеньевна, после занятия с ним, садилась и терпеливо помогала внуку, как светились её глаза, когда она говорила о нём.
Постепенно Глеб оттаял. Он оказался не таким уж и лоботрясом. Просто избалованным и одиноким мальчиком, которому не хватало настоящего внимания. Он начал задавать вопросы, спорить, увлёкся литературой. Иногда он задерживался после занятий и просто разговаривал с Федей. Оказывается, у них было много общих интересов – компьютеры, фантастика.
Регина Витальевна привозила и забирала сына сама. Она больше не заходила в квартиру, молча ждала в машине. Но однажды, когда на улице лил проливной дождь, Клавдия Арсеньевна сама вышла и пригласила её в дом.
– Не мокните, Регина Витальевна, проходите. Чайник как раз вскипел.
Они сидели на той самой маленькой кухне. Регина Витальевна держала в руках простую фаянсовую чашку и смотрела на свои дорогие часы, которые казались здесь чем-то инородным.
– Я… я не знаю, как вас благодарить, – глухо сказала она, не глядя на Клавдию Арсеньевну. – Глеб изменился. Он стал… другим. Он читает. Он впервые заговорил со мной о Достоевском.
– Он хороший мальчик, – просто ответила Клавдия Арсеньевна. – Ему просто нужно было, чтобы в него поверили.
В тот вечер, когда они уехали, в дверь позвонили снова. На пороге стоял незнакомый мужчина. Высокий, седовласый, с усталым, но добрым лицом.
– Клавдия Арсеньевна? Здравствуйте. Я Борис Захарович Карташов, муж Регины. Можно на два слова?
Он вошёл, и квартира сразу показалась ещё меньше.
– Я знаю всю эту историю, – сказал он без предисловий. – И про ваш визит к жене. И про то, как вы занимаетесь с моим сыном. Мне… мне очень стыдно. За неё. И за себя, что позволил ей так себя вести. Регина не злой человек, просто… власть и деньги портят людей, если у них нет внутреннего стержня. Спасибо вам за урок. Не только для Глеба, но и для нас всех.
Он протянул ей конверт.
– Здесь не деньги. Здесь ордер на трёхкомнатную квартиру в новом доме. На первом этаже, с пандусом и всем необходимым. Я лично проследил. Считайте это… очень запоздавшим извинением.
Клавдия Арсеньевна смотрела на ордер, потом на него.
– Зачем вы это делаете? – тихо спросила она.
– Потому что так правильно, – ответил он. – И потому что мой сын, придя от вас, сказал мне: «Папа, а ты знаешь, что у них даже нет балкона?». Иногда дети учат нас быть людьми гораздо лучше, чем мы их.
Через месяц Клавдия Арсеньевна и Фёдор переехали. Их новая квартира была светлой и просторной. Фёдор мог свободно передвигаться по ней, самостоятельно выезжать во двор, где для него установили специальный съезд. Он записался на подготовительные курсы в университет и впервые в жизни завёл настоящих друзей.
Глеб сдал экзамены и поступил. Не в самый престижный вуз, но на ту специальность, которую выбрал сам. Он часто заезжал к ним в гости, привозил Фёдору новые книги и диски. Они стали друзьями.
Регина Витальевна больше никогда не упоминала о «людях другого круга». Говорят, она сильно изменилась на своей работе. Стала внимательнее к людям, реже отказывала. Видимо, урок, полученный от скромной учительницы, не прошёл даром.
Иногда, сидя в своём новом, удобном кресле у широкого окна, Клавдия Арсеньевна думала о том, какой странный и непредсказуемый путь проделывает в мире справедливость. Она не приходит по приказу или по закону. Иногда она приходит через унижение, через стыд, через великодушие одного человека, способного увидеть в другом не его «круг», а его душу.