Нина
Раиса Матвеевна с младшей дочерью жила не богато, но и не бедно. Работу она всегда старалась найти, сначала на базаре торговала сыром, потом присматривала за детьми, работала и нянечкой, и прачкой, никакой работой не гнушалась, лишь бы платили исправно.
А когда удалось по случаю приобрести швейную машинку «Зингер», Раиса устроилась на курсы портних и стала шить. И здесь она превзошла себя. В самом начале тридцатых годов в городе появилось много модниц, но ателье по пошиву одежды не всем были по карману.
Поэтому молодые женщины из среднего сословия или со средним достатком обращались к доморощенным портнихам. Раиса Матвеевна была одной из них, она отличалась аккуратностью, хорошим вкусом и шила в назначенный срок, без задержек.
Нина училась в школе, ученицей была прилежной. В свои совсем юные годы она выглядела довольно взрослой барышней. Одевалась опрятно, платья, юбки и блузки Раиса шила ей сама.
Да и дочь приучала к шитью. В то время рукоделие было в чести. Женщины и девушки любили и шить, и вышивать, и вязать, а для Нины это и вовсе было любимым занятием.
К пятнадцати годам она уверенно перешивала мамины платья на себя, вязала простенькие телогреечки и кофты, очень любила вышивать крестиком и начала осваивать вышивку гладью. Сначала это были платочки и салфеточки, а позже девушка вышивала наволочки, занавески и скатерти.
Но ее мечтой было стать учительницей. Девушка много и с увлечением читала. Гоголь, Толстой, Пушкин, Лермонтов — Нина любила и прозу, и поэзию. Она знала стихи наизусть и могла пересказать и по-своему оценить любой роман, а ими она зачитывалась допоздна.
Раиса Матвеевна поощряла увлечения дочери, в чем могла, помогала. Жили они дружно, хотя Нина очень скучала по старшей сестре. Мама была женщиной занятой, много работала, вела домашнее хозяйство: и сготовить, и постирать, и пошить. Уставала изрядно.
Нина ей, конечно, помогала, но основное ее время было занято учебой, чтением и рукоделием. Раиса Матвеевна мечтала видеть младшую дочь образованной барышней.
Когда Нина Шевченко окончила школу, ей исполнилось семнадцать лет, и она превратилась в очень симпатичную девушку с округлыми формами, приятным, умным лицом с большими серыми глазами. Свои пышные волнистые волосы она остригла по последней моде — не коротко, не длинно, на что Раиса Матвеевна заметила:
— С косой-то девушке куда лучше. Скромнее, без всяких этих завивок ваших.
Но Нина лишь усмехнулась и сказала:
— Косы для девочек, мама. А я уже выросла, хочу на курсы поступать.
— Ну и поступай себе. А волосы остригла зря! Лёля вон, до сих пор с косой, и ничего.
— Лёля в деревне живет, а я в городе. А это большая разница.
Раиса Матвеевна не любила, когда дочери с ней спорили, она сердилась и старалась доказать свою правоту. Но случалось такое не часто и до скандалов не доходило. Дочери уважали мать и прислушивались к ее словам или просто улаживали конфликт, не дав ему разгореться.
— Мама, ты не сердись, — сказала Нина, обняв мать. — Ну посмотри, мне ведь так больше идет, я же не школьница уже.
Раиса отмахнулась от дочери, но слова «поступай, как знаешь» были не в ее характере. Она все еще имела большое влияние на дочерей, особенно на младшую, и ей совсем не хотелось это влияние утратить. Она растила дочерей одна, и чувствовала огромную ответственность за их воспитание.
Шел 1932 год. Нина мечтала стать учительницей литературы. Ее страсть к чтению не проходила, а наоборот усугублялась. Она уже пристрастилась к зарубежной литературе.
Нашумевший в этот год роман Джона Голсуорси «Сага о Форсайтах» был так знаменит, что он ходил по рукам книгоманов, им зачитывалась просвещенная молодежь всего мира, а после получения автором Нобелевской премии за свое произведение он и вовсе стал бестселлером.
Нина искала книгу повсюду и наконец обратилась в только что открывшуюся в этот год научную библиотеку Астраханского государственного педагогического института.
Книжный фонд новой библиотеки был богат и разнообразен: русская и зарубежная классика, современная проза и поэзия, всевозможные учебники, передовые журналы и брошюры.
Девушка попала в мир своих интересов, и не прошло и двух месяцев, как она устроилась в эту библиотеку на работу, попутно поступив на подготовительные курсы пединститута.
Следующий, 1933 год, был для семьи Раисы Матвеевны годом больших перемен. Нина выходила замуж. Со своим избранником, Иваном Смирновым, она познакомилась в марте месяце, а осенью дело уже шло к свадьбе.
Иван Романович Смирнов был человеком обстоятельным, из зажиточной семьи, как говорили тогда. У его отца было крепкое хозяйство, большой дом, сад, огород и участок земли под рожь. Жили Смирновы своим натуральным хозяйством, стараясь его как можно больше преумножать.
Отец, Роман Смирнов, любил землю. Он знал толк в выращивании крупных сочных помидоров, его кустарники в изобилии плодоносили крыжовником и смородиной, все лето он огромными корзинами собирал яблоки, абрикосы и вишню, а к осени поспевал его знаменитый на всю округу виноград.
Хлеб тоже выращивали сами, имея в своем владении небольшое поле, а во дворе внушительный амбар для зерна.
Весь этот урожай, включая так же картошку и капусту, он сдавал в большинстве своем на местные рынки на продажу. Сам же с женой делал на зиму заготовки варенья, солений и сушеных фруктов, поэтому всю зиму семья питалась этими витаминами. И Роман Смирнов очень гордился своим хозяйством.
Его сын Иван к труду был приучен с детства. С малых лет в саду и на огороде мальчик перенимал у отца опыт по уходу за деревьями, кустарниками и корнеплодами. Он все знал о подкормках, поливе, прополке и всегда мечтал о том, чтобы обзавестись собственных хозяйством в будущем, и чтобы не хуже отцовского было!
Но мать с отцом, хоть и разделяли мечты сына, все же хотели, чтобы юноша получил специальность. Парень он был умный, в учебе старательный, семилетку окончил хорошистом.
— Ты, сын, на этом не останавливайся. Учиться тебе надо, профессию освоить, — говорил ему Роман.
Иван задумался над словами отца и понял, что тот прав. Но садиться за парту ему не хотелось. Он чувствовал себя довольно взрослым и решил, что обучаться лучше всего прямо на производстве.
В Астрахани в то время большую известность имел крупный металлозавод, который позднее стал моторостроительным.
Иван поступил на работу учеником токаря. Сначала его обучали работе на станках, но вскоре он освоил эту профессию и перешел в разряд рабочих. Работу свою любил, при этом неплохо разбирался в технике, и даже наладкой станка и мелким ремонтом занимался сам.
Руководство заметило смышленого молодого человека, который всегда был в передовиках. Иван имел неплохие по тем временам заработки в свои двадцать с лишним лет.
Одевался добротно, выглядел солидно, поэтому, когда он случайно повстречался с молодой, энергичной Ниной, очень начитанной и благовоспитанной девушкой, он сразу же проявил к ней интерес.
До этой встречи он женским полом не интересовался. Точнее сказать, не попадалась ему девушка такая же приятная во всех отношениях, как Нина. Молодые люди стали встречаться.
Нина водила своего взрослого кавалера на различные выставки, концерты, вечера поэзии и прочие мероприятия, на которые Иван сам никогда бы не отправился. Ему было с ней интересно.
А Нине в свою очередь нравилась степенность своего избранника, его немногословность. Но она понимала, что он не глуп, не пижонистый, к тому же молодой мужчина проявлял живой интерес ко всему, что было жизненно важно для нее: литература, искусство, творчество.
Такой союз двух молодых влюбленных вскоре перерос в серьезное чувство. Иван пригласил Нину к себе и познакомил с родителями. Те приняли невесту сына с большой радостью, накрыли стол к чаю с красивыми вазочками домашнего варенья и с душистым пирогом с ягодами, только что вытащенным из печи.
Вскоре Нина представила жениха и своей маме. Раиса Матвеевна оглядела молодого человека с ног до головы, поздоровалась с ним за руку и предложила присесть. Пока Нина хлопотала у стола, Раиса разговорилась с Иваном о его занятии, о семье и о планах на будущее.
Иван Романович отвечал на вопросы обстоятельно, рассказал о своей работе на заводе, о том, что у него высокий разряд токаря и о том, что он хотел бы обучиться инженерному делу.
— Техника привлекает меня. Нина увлечена литературой, а я технарь. Но еще я очень люблю на земле работать. Хочу, чтобы у меня был свой земельный участок.
Затем он рассказал о родителях, о своем доме. Все в его словах было пронизано достоинством и уважением и к дому, и к своей семье.
Раисе Матвеевне жених Нины понравился.
— Очень обстоятельный мужчина. Держись за него, дочка. С таким не пропадешь, всегда будет крепко на ногах стоять.
А в октябре уж и свадьбу сыграли. Гостей было немного, в основном свои близкие и хорошие знакомые. К огромной радости Нины к ним на свадьбу приехала Лёля. Приехала она одна, маленькую Алю с собой не привезла, оставила с бабушкой Машей.
Молодая женщина так похорошела, обрела степенность, спокойствие, и всем своим видом выражала достоинство и гордость и за себя, и за свою сестру.
— Какая ты молодец, Нина. Такого хорошего мужа себе нашла, — высказалась она. — Он мне понравился.
Ни капли зависти не было в ее словах. Было сразу видно, что что старшая сестра искренне рада за свою младшую. Нина засияла от счастья и попросила Лёлю помочь ей одеться в свадебный наряд. Платье Раиса Матвеевна сшила дочке сама.
Белоснежный батист, который был куплен в лавке еще во времена НЭПа, дождался своей участи. Материи было много, поэтому платье получилось с юбкой колоколом, с рукавом за локоть и широким поясом, завязывающимся сзади на роскошный бант. Нина приобрела себе белую шляпку тоже с бантом и выглядела в своем наряде невесты просто очаровательно.
Иван был в темно-сером костюме, белой рубашке с высоким воротником и с белой гвоздикой в петлице.
— Какие красавцы! — восхищалась мать жениха, а Раиса Матвеевна вытирала набегавшие слезы о говорила:
— Хоть бы счастливы были, да не так как моя старшая. Вот уж горемычная.
— Да будет вам, сватья, — отвечала ей мать Ивана. — Не накликайте беды. Радоваться надо за молодых. Ниночка красавица, и Иван ее любит. Дай Бог им счастья.
Свадьба была довольно скромной, хотя стол ломился от яств. Родители жениха постарались на славу. Стол изобиловал закусками собственного приготовления, пирогами и домашними винами из вишни, которое послаще, и из винограда, которое покрепче.
К вечеру народ стал расходиться, а кто помоложе, остались потанцевать да повеселиться до тех пор, пока молодожены не ушли спать.
Лариса с матерью помогли с уборкой, перемыли всю посуду, подмели полы и отправились к себе.
— Ну что, дочка? Как ты живешь-то? Как Алюша, Мария Ильинична? — спросила Раиса, оставшись наконец с Лёлей наедине.
— Да все хорошо, мама. Аля растет, шесть лет вот будет. Ты-то ее последний раз в прошлом году видела. Так она еще подросла. Только худенькая очень. А так ничего, здоровенькая. Маманя тоже вроде не жалуется, все по хозяйству хлопочет.
Мать с дочерью еще долго проговорили в эту ночь и решили вместе ехать в Разночиновку.
— Я по Алюше соскучилась, — сказала Раиса Матвеевна, и на следующее утро они засобирались в дорогу.
Накупили гостинцев, собрали вещички и отправились. В деревне гостям были рады, особенно обрадовалась Аля. Она прыгала вокруг бабушки и мамы, рассказывала им стишки, задавала свои детские наивные вопросы и не желала отпускать их от себя ни на минуту.
Пока Раиса была в деревне, она помогла сватье подготовиться к зиме, разобрать погреб, почистить в хлеву, прибрать двор, перекопать огород.
— Ой, одна бы не справилась! — говорила Марья Ильинична. — Лёле тяжело тоже, непривычная она, но за все берется, что может, делает. Пожаловаться не могу.
Лариса услышала их разговор, подошла и сказала:
— А я вот хочу обратно в город переехать.
Женщины переглянулись между собой. Раиса промолчала, а Мария Ильинична только и спросила:
— А Аля?
— Ну что Аля? Заберу и ее потом. Со временем. На работу где-нибудь устроюсь и заберу.
— Ну зиму-то хоть перезимуете у меня? — дрогнувшим голосом спросила свекровь.
— Перезимуем, конечно. А к лету посмотрим.
Раиса Матвеевна подумала немного и сказала наконец:
— А может ты и права, Лёля. Нина съехала, у мужа будет жить. Иван Романович ее уж всяко от себя не отпустит. А вы с Алечкой переезжайте-ка ко мне.
Но Лёля прожила в деревни еще два года. Алю отправили учиться, когда ей исполнилось семь лет. В Разночиновке как раз отстроили новую школу, теплую и светлую. И деревенские ребятишки сели за парты.
Лёля вернулась в город одна. Мария Ильинична никак не хотела отпускать от себя внучку
— Не спеши Лёля, — говорила ей свекровь. — Не срывай Алечку с места. Она уже привыкла здесь, школа ведь у нас хорошая. А тебе свою жизнь надо устраивать.
В глубине души Лёля понимала, что свекровь права. Нужно сначала устроиться, хотя бы работу найти. Но и ей самой расставание с дочкой далось нелегко.
Она часто снилась ей по ночам, маленькая забавная девочка, худенькая, с кудряшками, веселая шалунья, которая осталась жить с бабушкой на неопределенный срок.
РАЗЛУКА
В эти годы в стране быстрыми темпами шла коллективизация. В городах полностью покончили с новой экономической политикой так называемого «военного коммунизма», активно вытеснив частников из производственной сферы.
И теперь шла кампания по раскулачиванию зажиточных крестьян, которые не желали идти в колхозы и всячески препятствовали тому, чтобы сдавать сельхозпродукцию, и особенно хлеб и зерновые, в государственные закрома.
По ряду Российских губерний прокатилась волна протестов, а иногда и вооруженных мятежей. Для борьбы с подобными выступлениями были приняты меры, ведущие к полной ликвидации кулачества:
«Чтобы вытеснить кулачество, как класс, надо сломить в открытом бою сопротивление этого класса…»
Таково было решение партии, и борьба с «кулаками» приняла очень серьезный оборот. Не щадили никого, в жернова этой машины попадали все, кто имел крепкие хозяйства, собственную землю и особенно те, кто привлекал к работе на своей земле батраков и в то же время уклонялся от сдачи урожая в колхоз.
У таких семей отбиралось все: и дома, и земля, и орудия производства. А самих «кулаков» и членов их семей выселяли и отправляли на места поселения далеко за пределы родного края.
Беда настигла и семью Смирновых. Они жили в непосредственной близости от города, но все же не в городской черте. Земля в этом месте была плодородной, а хороший уход и полив способствовали богатым урожаям. Но случались и засухи, тогда приходилось туго, так как это приводило к огромным потерям.
И даже если хозяин и не отказывался сдавать свой урожай государству, то в годы засухи эта сдача сводилась до минимума, и тогда он тоже попадал в разряд «кулака», уклоняющегося от социалистической реконструкции народного хозяйства, что каралось суровыми законами.
Зачастую беднота активно помогала Советам в борьбе с кулацкими одиночками. Шли доносы, и к «несознательным антисоветским элементам» применялись жесточайшие меры, их раскулачивали и выселяли.
В Нижне-Волжском крае были организованы сборные пункты для отправки раскулаченных к местам выселения. На один из них в осенний промозглый день была доставлена семья Смирновых в полном составе.
Надо сказать, что Роман Смирнов, глава семейства, не был рьяным сторонником новых преобразований и к Советской власти относился без особого сочувствия и энтузиазма.
Но и врагом народа его никак нельзя было назвать. Он был трудяга, радеющий за свое хозяйство и добро. Он работал, не покладая рук, и все, чего он достиг в жизни, далось ему огромным трудом и неимоверными усилиями.
Его старания не прошли даром, он и его семья никогда не бедствовали, всегда были с продовольствием и при деньгах. И он был скорее середняком, чем кулаком. Но зависть людская распространялась и на них, на тех, кто трудился сам, не прибегая к наемному труду.
В тот год, когда женился его сын Иван, учитывая увеличение семейства, Роман чуть-чуть недовыполнил норму по сдаче зерна. Предстоящая зима, по всем приметам, обещала быть холодной, поэтому часть зерновых и картофеля он придержал в своих закромах и амбаре.
Но это не ускользнуло от досужих глаз соседей, которые тут же состряпали донесение, да попросту донос, ну а разбираться с деталями никто не стал. Сначала все сгребли и вывезли со двора, потом прислали бумагу с извещением о ликвидации всей частной собственности Смирновых, ну а за этим последовало и выселение в Сибирь.
Да, с «кулаками» не церемонились. Без суда и следствия решались судьбы людей в период становления народного хозяйства в те страшные, голодные годы.
Было этому бесчинству оправдание, конечно. Нужно было кормить страну, рабочий класс, который тяжело, с огромным трудом поднимался с колен и начинал строить новую жизнь в первой в мире стране Советов рабочих и крестьян.
Но оправдание это было все же весьма слабым, учитывая ту жестокость, с которой проводились в жизнь новые порядки. За десять лет, с 1930 по 1940 годы было раскулачено и отправлено на спецпоселение более двух миллионов человек. И среди них и Смирновы, включая женщин.
День отправки в ссылку был объявлен. Родне разрешалось присутствовать при отбытии. Даже попрощаться с родственниками некоторые умудрялись, правда под зорким оком суровых охранников, которые были расставлены вдоль вагонов и следили за порядком загрузки.
Раиса Матвеевна, поседевшая за эти дни, и Лёля с опухшими от слез глазами прибыли на пункт отправки затемно. Они боялись пропустить Нину и ее родню, хотели во что бы то ни стало встретиться с ними перед отправкой в неизвестность.
И еще в их душах жила надежда на то, что случиться чудо, и всех отпустят, оправдают, отправят по домам.
Пусть штрафы, пусть налоги пожизненные, лишь бы не угоняли невинных людей в ссылку. Особенно было жаль Нину, совершенно ни в чем не повинную девушку, не знающую жизни, доченьку, сестренку, которой злой рок уготовил такую страшную судьбу. За что?!
Раиса Матвеевна все эти дни неустанно молилась и даже прибегла к своему давнишнему заговору, который наговорил ей когда-то старик в лесу. Отчаявшаяся мать призвала все силы на помощь дочери, чтобы хоть как-нибудь оградить ее от этого несчастья.
Мать по совету Лёли взяла с собой большую серую шаль с кистями.
— На всякий случай. Пусть будет при нас, а вдруг пригодится, — сказала ей дочь и засунула шаль матери за пазуху.
В пункте отправки было шумно, многолюдно и суетно. Провожавших было много, и охранники с трудом справлялись с толпой людей, которая негодовала и пыталась сломить кордон.
Отовсюду доносился плач, выкрики, и шум стоял такой, что невозможно было расслышать даже окрики солдат, оцепивших вагоны. Вдруг Раиса с Лёлей увидели Нину с семьей. До этого они долго пробирались сквозь толпу от одного вагона к другому, боясь пропустить свою родню, но тут им повезло.
Они оказались у самого переднего края толпы, когда в близстоящий вагон повели людей, и в их числе Смирновых. Одеты все были как попало, но на груди у каждого был пришпилен лоскут с фамилией и номером вагона.
— Нина! — громко позвала Раиса, а Лариса дернула ее за рукав.
— Тише, мама. Дай-ка мне шаль, — быстро проговорила Лёля и шагнула вперед, встав вплотную к охраннику.
Дальше ей идти не полагалось, но она и так была очень близко к злополучным пассажирам, которых семьями, считая по головам, пропускали в вагон-теплушку.
Нина увидела сестру издалека. Она протиснулась вперед с той стороны, с которой ей легче всего будет поговорить с Лёлей, сказать хоть пару слов на прощанье.
Глаза молодой женщины были полны слез и отчаяния. Губы дрожали, а выражение лица выказывало скорбь и ужас. Но Лариса не поддалась на жалость, колыхнувшуюся в ее сердце. Она уже решилась на отчаянный поступок и собрала все волю в кулак.
Когда Нина наконец почти поравнялась с сестрой, Лёля вдруг сказала охраннику:
— Дайте сестренку обнять, на минутку подпустите меня к ней!
При этом она так пламенно глянула на молодого солдатика, что тот аж зарделся и невольно шевельнул плечом, подпуская Ларису к Нине.
Девушки обнялись, тут раздался оглушительный гудок паровоза, и толпа завопила от неожиданности и страха. Охранник на минуту отвлекся, а Лёля быстро накинула шаль на плечи Нины, прикрывая казенную нашлепку, и стала оттаскивать ее в сторону.
Кто-то заметил и истошно закричал, что «пленную» уводят, но было поздно, Нина была уже за чертой. Охранник быстро подбежал к женщинам и схватил было Ларису за руку, но та не растерялась:
— Дай ей уйти, она из нашей семьи, а не из той, — тихо сказала она, буквально касаясь губами уха молодого парня в форме.
Тот отпрянул назад, быстро заняв свой пост, но успел сказать:
— Бегите отсюда, да побыстрее, не то и я с вами пропаду к лешему.
Затем он выпрямился и зычно заорал поверх людских голов:
— Тихо! Все к порядку! Не то и вас вагоны затолкают! Отошли все назад! Разговорчики!
Людская толпа отпрянула, кто-то еще вопил: «украли, увели девку», но вскоре этот голос смешался с общим шумом, очередным гудком паровоза, людским плачем, но Раиса, Лёля и Нина были уже далеко.
Еще долго страх бередил души несчастных женщин, которые вздрагивали от каждого стука. Они все боялись, что за Ниной придут и отправят ее вслед за мужем и его родителями. Но все обошлось.
Или власти просто упустили ее из виду, или кто-то проникся жалостью к молодой женщине, или, что скорее всего, кто-то, испугавшись, что за пропажу одного кулацкого элемента его по головке не погладят, попросту замял это дело.
Так или иначе, Нина осталась на свободе, с родными, но на улицу ей строго-настрого запрещено было выходить, и несколько месяцев она просидела дома безвылазно, оплакивая свою толком не начавшуюся семейную жизнь и внезапное расставание с мужем, с которым они и трех лет не прожили.
Ходили слухи о том, что из этих отдаленных мест люди возвращаются редко. Надежды было мало, поэтому в доме поселилась тоска и печаль. Учебу в институте Нине пришлось прервать.
Женой раскулаченного ей туда не хотелось возвращаться, да и опасно пока было обнародовать себя после побега, поэтому молодая женщина находилась дома, читала книги, вязала, вышивала, но эти занятия больше не приносили ей радости.
- А так выглядели наши бабушки, прабабушки тех лет. Правда, фото взято из архивов интернета, но как же они напоминают мне Раису Матвеевну, Лёлю и Нину.
- Если у кого-то сохранилось случайно реальное фото тех лет, было бы интересно взглянуть. Спасибо всем, кто со мной, читает эту историю, комментирует. Идем дальше.
- Продолжение