Молодая вдова
Холодным ноябрьским днем 1927 года, и именно 27 числа, в семье Киселевых произошло долгожданное пополнение семейства, родилась девочка.
Лёля перенесла свою беременность неплохо, свекровь с мужем ее поддерживали, помогали, берегли. Поэтому роды прошли довольно легко, организм молодой, здоровый, сильный. А девочка родилась маленькая, хрупкая, но здоровенькая.
Одна большая неприятность мешала всеобщему счастью — это болезнь Федора. Лёля каждый раз с ужасом вспоминала тот день, когда с ее мужем приключилась беда. Случилось это с месяц назад, когда Лариса уже дохаживала свой срок и была совсем тяжела.
Муж вернулся с работы засветло, что бывало нечасто. Оглядел двор хозяйским взглядом, затем только в избу вошел.
— По селам сегодня не поехал. Вон ветрище какой разгулялся, с ног сшибает. Лошадям надо покой дать, а то загоняю их совсем, — сказал он, моя руки под умывальником и готовясь поесть.
Тарелка горячих щей, крынка молока и ломоть ржаного хлеба были уже готовы на столе, когда в окно кто-то громко забарабанил.
— Федор, беги скорее, беда! — раздался крик с улицы. — Лодка рыбацкая на Волге опрокинулась, мужики тонут, баркас нужен!
Федор, не раздумывая, выскочил во двор и начал обсуждать с мужиками, что делать. В их селе была небольшая рыбацкая артель: ловили судака, леща, мелкую рыбешку и сдавали улов государству. Лодки в артели хоть и старые, но крепкие.
Оценив ситуацию, Федор накинул старую фуфайку, натянул кирзачи, и все вместе бросились за баркасом. Но беда — единственный баркас был на промысле. Делать нечего, пришлось брать большую лодку и плыть на середину Волги.
Река в этом месте была такой широкой, что до другого берега на лодке не так-то просто добраться. Течение сильное, а в тот ветреный день волны хлестали так, что ледяная вода захлестывала мужиков с головой.
Смеркалось, надо было спешить. Крики тонущих рыбаков, цеплявшихся за перевернутую лодку, доносились издалека. Их уносило течением, и держаться в холодной воде становилось все тяжелее.
Наконец Федор с товарищами добрались до них. Их лодка была крепкой и вместительной, но волны швыряли ее так, что удержаться на месте было невозможно. Спасаемые рыбаки хватались за борта, раскачивая судно.
— Стойте! — кричал Федор. — По одному давайте, вытащим вас, только не дергайтесь, лодку не качайте, а то все потонем!
Рыбаки немного утихли. Их было пятеро, и всех по очереди удалось затащить в лодку. Один, правда, погиб еще до их прихода — его утянули на дно тяжелые резиновые сапоги, которыми он так гордился.
Поздним вечером, еле-еле добрались до берега. Промокшие и окоченевшие мужики буквально вывалились на ледяной песок. Сил встать не было, так и лежали около часа, пока их не нашли жены и соседи во главе с Марией Ильиничной. Течением их отнесло почти на полкилометра от села, и в темноте спасенных еле разглядели.
Все бросились помогать, потащили мужиков в дом. Когда Федор, весь мокрый и дрожащий, появился на пороге, Лёля вскочила с лавки и бросилась к мужу:
— Федя, как же ты спасся, родной? Слава Богу! В баню давай, я огонь развела. Она еще не протопилась как следует, но со вчера тепло держит. Идем!
Мария Ильинична расторопно подкинула дров в печь, нагрели жбан воды, даже веником Федора похлестали, хоть пара почти не было.
Потом его переодели в сухое, притащили домой и вручили стакан водки с перцем.
— Пей залпом и лезь на печь, — велела мать. — Под тулупом отогреешься.
Но ночью Федору стало худо. Он метался на печи, стонал, температура подскочила, в бреду выкрикивал то одно имя, то другое. Грезились ему тонущие мужики.
Лёля зажгла керосинку, встала на скамеечку и тихо позвала:
— Федя, голубчик, проснись. Воды попей, рубаху сменим, мокрая вся!
Но он не отзывался, будто в беспамятстве, только головой мотал из стороны в сторону. Лёля перепугалась, а тут подошла Мария Ильинична и стащила невестку со скамейки:
— Куда ты с животом-то, Лёля! Слезай.
Она намочила тряпку холодной водой из ведра и приложила сыну ко лбу. Тот немного затих. Но женщины так и не сомкнули глаз до утра.
Федор проболел долго, до самых родов Лёли. Он ослаб, но как только поднялся на ноги, сразу же стал ходить на работу, без него большевистская деятельность не была такой активной, и дальние села норовили пустить хозяйство на круги своя: что мое, то берегу и преумножаю, а что народное, да пусть в поле гниет.
И сено не выбрано с лугов до конца, и капусту подморозило, всю с поля не собрали, картошку, и ту до конца не выкопали.
Федор ездил по селам и агитировал народ.
— Зима на носу! А это наше, общее добро! Свои-то грядки да огороды уж все прибрали, а то, что общественное, кому оставили? Коммуной живем, городу помогаем, надо работать так, чтобы не пропадало в поле народное добро!
Народ ворчал, но поднимался и шел на уборку оставшегося урожая, кое-что спасли, а кое-что так и пропало зазря. Сознательность у деревенского люда появится еще не скоро.
И хоть видели они, что большевики не для себя, а для всех стараются, но все еще оставалось в сознании людей такое чувство, что их насильно заставляют работать незнамо на кого.
Коллективные хозяйства, или сельскохозяйственные артели все еще были в стадии становления и осознания крестьянами. И чем больше и напористей вели свои работу сознательные элементы, такие, как Федор, тем лучше шли дела на местах.
Но грамотных и передовых все же было мало, из города к ним в партячейку иногда приезжали коммунисты, проводили собрания, ездили по деревням, и Федор всегда с ними.
Но к зиме он сильно захворал. После рождения дочери немного воспрял духом, налюбоваться на нее не мог. Да только не подпускали отца к девочке, уж больно кашлял он сильно. Порой аж заходился от кашля.
— Ты, Федя, не серчай. Но от ребенка подальше держись, пока не поправишься совсем, — ласково говорила ему Лёля, а он обижался, как ребенок, но все же понимал, что с его хворобой малышке можно навредить.
Однажды вечером все втроем, Мария Ильинична, Лёля и Федор сидели за самоваром, чаевничали, над именем для девочки задумались. Ей уже было две недели, и как ее только не звали, но больше то Лялей, то Лёлей.
— Нет, хватит нам одной Лёли, — заявила молодая мать, — надо что-то красивое, но не деревенское.
— А что там у нас по церковному календарю? — заикнулась было бабушка.
Но Федор строго зыркнул на мать и заявил:
— Еще чего! Никаких церковных календарей, крещений и святых! — Потом смягчился и добавил: — Нельзя нам. Я в партию собираюсь вступать, меня не примут, если моя семья будет с церковью связана.
После этой пламенной речи он сильно закашлялся, вышел из-за стола и больше уже к обсуждению не примкнул. Свекровь с невесткой расстроились немного, но Мария Ильинична примирительно сказала тихим голосом, чтобы сын не слышал:
— Нехристью моя внучка расти не будет. Я все рано ее покрещу, а имя уж выбирайте сами.
Буквально на следующий день к ним приехала Раиса Матвеевна. Она и раньше, нет-нет, да и нагрянет повидаться, а вот на роды Лёли приехать не смогла, сама приболела.
— Лихоманка меня прихватила. Две недели не вставала, Нина за мной ходила. Уж не обессудьте.
Приняли Раису Матвеевну, как всегда, радушно. Она всех обняла, перецеловала, да сразу к внучке направилась. И как взяла ее на руки, так больше с рук и не спускала. Только на ночь в люльку спать уложит, да и сама рядом на тюфячке уляжется.
Очень запереживала теща за зятя своего, сразу вспомнилась ей болезнь Павла. Она и Ларисе сказала:
— Вы не запускайте хворобу-то. Смотри, как кашляет, надо лечить его.
— Да он в амбулаторию каждый день ходит. Там ему лекарство дают, микстуру от кашля. Порошки вон пьет.
— Надо бы в город, в больницу, — не унималась Раиса, - запустите мужика, потом поздно будет.
Вечером разговор опять об имени малышки зашел.
— У нас городе нынче очень модное имя появилась, — авторитетно заявила Раиса Матвеевна. — Девочек Августинами стали называть. Только в церковном календаре его нету, оно вроде как католическое, имя это.
— Ну вот еще, не нашенское. Зачем нам такое мудреное? — сказала Мария Ильинична.
— А вот и хорошо, что в церковном календаре нету. Так и назовем! — откликнулся Федор с печи.
Лёля промолчала. Ей имя понравилось, не избитое. Августина Федоровна. Красиво! Но все же она заметила:
— Не знаю. Странно как-то. — засомневалась Лёля, а Мария Ильинична проронила:
— Я спорить не буду. Августа, пусть будет Августа.
— Да не Августа, а Августина, — поправила Лёля, на этом разговор закончился.
А на следующий день, ни свет ни заря, Федор поднялся с постели и отправился в сельсовет. А к вечеру он вернулся и заявил:
— Я все метрики на дочку оформил. Вот выписка из метрической книги, а вот свидетельство.
С этими словами он положил на стол свернутую вдвое плотную бумагу с печатью сельсовета внутри, на которой значилось, что это «Свидетельство о рождении» Киселевой Августины Федоровны, родившейся 27 ноября 1927 года.
Все так и опешили.
— Почему без меня все решил? — спросила Лёля дрогнувшим голосом. — Мы только что с бабушками обсудили и решили, что Августина слишком вычурно для маленькой девочки. Решили Алечкой назвать, Алевтиной.
Лёля чуть не плакала, а бабушки молча качали головами. Но тут Федор снова зашелся в кашле, махнул рукой и вышел во двор.
Но переделывать ничего не стали, решили оставить так, как записано в «метрике», то есть в свидетельстве о рождении, а называть дочку и внучку все равно стали Алечкой или Алюшей.
Раиса Матвеевна пробыла в гостях с неделю, а потом стала собираться домой. Нину она оставила у соседей, девочка училась в школе, отрывать от занятий ее не хотелось, поэтому пора было возвращаться.
Лёля с Федором тоже засобиралась в город.
— Надо его врачам показать, — настояла Раиса Матвеевна и забрала дочь с зятем с собой.
Река еще не встала, поэтому добрались, как и раньше, на барже. Нина встретила старшую сестру восторженно.
— Ух ты! Ты прямо тетенька уже, — высказалась Нина, которая не видела Ларису больше года, с самой свадьбы. — А где же твой маленький? Ты его с бабушкой Машей оставила?
— Да, на прикорме. Мне нужно как можно быстрее возвращаться. Боюсь, бабушка одна с Алей не справится.
— Вы мою племянницу Алей назвали? Это значит как, Алевтина что ли? Алевтина Федоровна?
Нина болтала без умолку, а Ларисе было не до разговоров. Поели на скорую руку и сразу же в больницу стали собираться. Местные врачи были еще старой закалки, дело свое знали, но точный диагноз Федору поставить не смогли.
— У нас вот по разнарядке в начале нового года поступит аппарат для рентгенографии. Вы приезжайте в феврале, мы вас с этим аппаратом обследуем, а там посмотрим, - заботливо посоветовала врач.
— А что за аппарат? — спросила Лёля.
— Прибор такой медицинский, «рентген» называется. Он грудную клетку просветит и легкие сфотографирует. Если есть там воспаление или какая другая беда, он нам и покажет. Тогда и диагноз точный поставим, и лечение назначим.
— Так это ж в феврале. А сейчас нам что делать?
— Йодную сетку, микстуру от кашля отхаркивающую принимайте, дышите над паром, лучше над вареной картошкой. Такие процедуры хорошо помогают.
Федор чувствовал себя плохо и в разговоре не участвовал. Когда он вновь закашлялся, то встал и вышел в коридор,
Лариса спросила у врача:
— Доктор, вы мне-то скажите, у него не чахотка?
— Не знаю, голубушка. Кашель его мне не нравится. Надо бы анализы взять. Дней через пять приходите, я вам направление выпишу в лабораторию.
— Да что вы! У нас грудное дитя в деревне оставлено без материнского молока. Нам назад в Разночиновку надо.
Доктор развел руками и сказал:
— Ну тогда ничем помочь не могу. Приезжайте в феврале. Обследуем, а пока лечитесь у себя в деревне.
Лёля предложила Фёдору остаться у мамы и сдать анализы, но он наотрез отказался:
— Волга скоро встанет, я как до Разночиновки доберусь? Нет, в феврале, так в феврале.
Но до февраля Федор только и дотянул. Себя он не берег, продолжал работать, целыми днями в сельсовете пропадал. Подводили итоги года, составляли отчеты о налогах, о собранном урожае. Готовили планы развития сельскохозяйственных коммун и артелей. Конец года — время хлопотное.
А в результате такая напряженная работа обернулась для молодого мужчины окончательной потерей здоровья. Он снова сильно простудился, к февралю слег окончательно и вскоре умер. Убитая горем мать и безутешная вдова похоронили Федора Киселева на местном кладбище.
Товарищи по работе произнесли прощальные речи, сказали, что им будет не хватать такого деятельного и активного соратника в их праведном труде на благо нового общества. Они водрузили красную звезду на его могиле и на этом разошлись.
Такая потеря, такое горе всегда переживается очень тяжело. Невозможно бывает привыкнуть к той мысли, что любимого человека не стало, его больше нет рядом и никогда не будет. А когда ты становишься вдовой в девятнадцать лет с грудным ребенком на руках, прожив с любимым мужем чуть больше года, это страшно вдвойне.
Лариса онемела от горя. Плакала она мало и больше по ночам. Но стала замкнутой, неразговорчивой и совсем потеряла вкус к жизни. Ее не интересовало ничего вокруг. Правда, маленькой дочкой она занималась усердно, кормила, мыла, пеленала, укладывала спать. Но все это без улыбки и нежности в потухшем взгляде.
Приехали Раиса Матвеевна с Ниной и стали звать Ларису с Алечкой домой, в город. Но Лёля отказалась.
— Не повезу я ребенка по морозу в такую даль. А вещички ее, пеленки-распашонки, а люлька? Как мы это все потащим?
Раиса недовольно пожала плечами и вроде как обиделась.
— Я и Нину с собой привезла, чтобы рук больше было. Неужели втроем не справимся?
— Нет, мама. Я здесь останусь. Сорок дней надо справить, Алю покрестить Мария Ильинична собирается. Не хочу я все ломать и с места срываться. Не серчайте.
Они уехали, но сказали, что двери ее родного дома для них с Алей всегда открыты. Лёля мученически переносила все тяготы вдовей жизни. И морально ей было тяжело, и физически.
Она замкнулась в себе, со свекровью почти не общалась и даже к дочке ее не подпускала. Ей казалось, что это ее крест, ее счастье и несчастье, и она сама должна со всем этим справиться без посторонней помощи.
Марье Ильиничне тоже было тяжело. Она очень любила своего единственного сына, посвятила ему свою жизнь после ранней потери мужа, и смириться со смертью Павла она никак не могла. Когда невестка вдруг отстранила ее и от забот о внучке, бедная женщина слегла.
Алечка была ее единственной отрадой после потери сына, а теперь она осталась совсем одна и почувствовала себя абсолютной ненужной. Ей было очень горько.
Но она не могла понять, что Лёля делала это не со зла. Это горе ее так сломило, что она совершенно замкнулась в себе, обратив все свое внимание исключительно на дочь. Наверное только так она могла выстоять в этой беде.
Когда Мария Ильинична заболела и два дня не вставала с постели, Лариса вдруг будто очнулась от тяжелого сна. Она сама почувствовала свою отчужденность и отстраненность от всего, что происходило в их доме и поняла, что ей нужно браться за дело, привести в порядок дом, присмотреть за скотиной. А еще помочь свекрови.
«Как же я не понимала, что у Марии Ильиничны тоже горе, может быть и тяжелее, чем у меня самой. Она сына потеряла, разве это можно сравнить хоть с чем-нибудь? Господи, какая же я непутевая!» — подумала вдруг Лёля с болью в душе.
Она взяла на руки Алю и подошла к кровати Марии Ильиничны. Та лежала с закрытыми глазами, но из-под ее век по щекам бежали две тоненькие дорожки слез. Она плакала беззвучно, плакала сердцем, изболевшимся до такого состояния, что силы ее покинули.
Лёля присела на край кровати и тихонечко промокнула слезы платком.
— Мама, ты прости уж меня. Вот Алечка, взгляни.
Мария Ильинична приоткрыла глаза и, увидев внучку, улыбнулась. Лёля положила девочку рядом с ней, и так они просидели до самого вечера. Алечка спала, пригревшись рядом с бабушкой, а женщины вели неспешную беседу обо всем.
Свекровь провела в постели несколько дней. За это время Лариса успела перемыть весь дом, вычистить хлев и сарай, выкормить скотину. Хозяйство требовало неустанной заботы, а на улице было слякотно и холодно, морозы стояли небольшие.
Да как назло, Аля стала беспокойно спать ночами. Часто плакала, приходилось постоянно держать ее на руках. Мария Ильинична брала внучку к себе пару раз, когда печку нужно было подтопить или водички подогреть, но это не помогало. Девочка заходилась плачем и успокаивалась только у мамы на руках.
В одно хмурое, морозное утро Лёля в полудреме сидела на сундуке с Алей на руках. Почти всю ночь они не спали. Девочка часто принималась плакать, и молодая мама почти не сомкнула глаз.
А к утру в доме стало прохладно. Печь совсем остыла. Лёля думала о том, что надо бы сходить в сарай за дровами, да затопить печь по-хорошему. А силы совсем покинули. Да и куда с ребенком пойдешь?
И вот она уже во дворе, а рядом поленница. Лёля удивилась, что и в сарай идти нет нужды. Да сколько дров-то вокруг! Набрала охапку, прижала к себе и снова в дом, прямо к печке. Сейчас она ее растопит по-хорошему!
И тут она почувствовала, что кто-то тронул ее за плечо. Лёля открыла глаза и поняла, что все это ей приснилось. И не дрова она крепко прижимала к себе, а маленькую притихшую наконец дочку. С ней и уснула.
— Устала ты, Лёля. Совсем измоталась. Может зря с мамой не уехала? Но и мне уже полегчало. Я сейчас печь растоплю и с Алей побуду. А ты иди, отоспись по-хорошему.
Так и пережили втроем зиму. Бок о бок, плечо к плечу. Выстояли. И горе их не сломило. А маленькая дочка и внучка была только в радость, а не в тягость.
- Наверное, нет таких трудностей, которые женщины не смогли бы вынести, пережить, побороть. Жили ради детей, и себя берегли для них же. Такой путь прошла Раиса Матвеевна, теперь Лёля. И Марья Ильинична потеряла единственного сына, который не берег себя.
- И снова всем спасибо, кто проникся этой историей отдельно взятой семьи. Но думаю, что все эти переживания можно перенести на многие похожие судьбы тех лет. Благодарю за комментарии, лайки, подписку.
- Продолжение