Свадьбы и похороны в Баку события приблизительно одного порядка. Не смотря на полную эмоциональную противоположность, во многом они схожи — от технических приготовлений до неповторимой бакинской взаимопомощи.
Как говорится: "и в печали, и в радости..."
Более того, в Баку никогда не проводили свадеб, если в дом соседей пришло горе. Все, включая семью брачующихся, участвовали в помощи убитым горем соседям.
Если же возможности отменить свадьбу не было (заказан ресторан, приехало много гостей издалека и т.д.), то обязательно брали разрешение на ее проведение. Даже если все предсвадебные ритуалы проводились на другом конце города. Это было железное правило.
При этом совершенно не имели значения ни национальность, ни вероисповедание. Азербайджанскую свадьбу могли перенести, если умер русский дедушка, а еврейскую, если скончалась соседка-армянка. Мыслей о этнической принадлежности вообще не возникало — все были бакинцами.
Перед свадьбой Баламамеда возникла несколько иная ситуация.
Ахмед даи в его внук Баламамед
В двух семьях вовсю кипела подготовка к финальной свадебной церемонии – той самой, что в Баку ласково называют «компания». Всё шло по плану: ресторан заказан, музыканты подобраны, бюджеты сверены.
Баламамед, один из главных виновников торжества, ежедневно наведывался к своему деду — Ахмеду даи. Старик был не только любим, но и уважаем, а в некоторых кругах даже почитаем. Он шутил: «Пока не увижу, как мой внук под хупу встал — душу Богу не отдам».
Героический дед
Жизнь Ахмеда даи и правда могла бы лечь в основу романа или фильма. Участник Великой Отечественной с боевыми орденами, человек, прошедший фронт, штрафбат, тюрьму и вновь возвращённый к гражданской жизни седым сорокасемилетним мужиком.
Промах в жизни у него случился один, но роковой. Застав жену с тыловой «мышью», он не сдержался — пистолет, выстрелы, арест. Героя лишили наград, дали 25 лет. Война не закончилась — он попал в штрафной батальон, потом была зона, где он снискал уважение и среди зеков, и даже у лагерного начальства. Вернувшись в Баку, встретил его весь двор. Только характер остался прежним — жесткий, колючий. Женщин, кроме дочки, не жаловал. Баламамед — внук, названный им же из тюрьмы, в честь деда по отцовской линии.
Старик всегда радовался нашим с Баламамедом визитам. Усаживал рядом, давал советы из своего жёсткого, но по-своему справедливого кодекса: «Мужская дружба — не рубль, чтоб терять. Берегите друг друга, внучки».
Однажды Баламамед ворвался ко мне в тревоге:
— Поехали, дед, кажется, на исходе. Может, до утра не доживёт. Попрощаться надо…
На краю
Жил Ахмед даи у «Гелебе», на четвёртом этаже стандартной хрущёвки. Когда мы приехали, во дворе уже столпились люди — соседи, родня, знакомые, даже те, кто явно был «по ту сторону закона».
В квартире стояла необычная тишина. Старик дышал едва слышно, временами теряя сознание. Когда открыл глаза и увидел Баламамеда, подозвал его слабым кивком и что-то прошептал на ухо. У Баламамеда дрогнули глаза, но он сдержался.
И тут, как буря в тихом море, ввалился живой ураган — Джейран ханум, колоритная бандерша, в прошлом — кирюха, подруга молодости самого Ахмед даи.
— Ахмед, вставай, мать твою! У меня новые девочки из Краснодара — персики! Что лежишь, будто яйца высиживаешь? Поднимай задницу, старый пер...!
На лице старика впервые за вечер появилась тень улыбки.
— Джейран… — выдохнул он.
— Джан… — ответила она.
И, собрав все остатки сил, он выдал финальный мат — незабвенное проклятие, от которого у всех в квартире побежали мурашки… и тут же испустил дух.
Последний путь
Смерть старика перечеркнула свадебные планы. Теперь на повестке дня — похороны. А проводить такого человека надо было по-особенному. Для многих он был как авторитетный судья — не просто дед, а вершитель спорных дел. Даже его дети и не догадывались, что он жил не на пенсию.
Всё к похоронам было готово: и место на кладбище, и табут. Только один вопрос не давал покоя — как спустить табут с четвёртого этажа в хрущёвке, где лестничные клетки не рассчитаны на подобные процедуры?
И вот начался спуск. Гасымали, как старший, дал отмашку. Четверо — включая Баламамеда — взяли табут и двинулись. Я пошёл рядом, сгорая от любопытства.
На третьем этаже Баламамед остановился, позвонил в дверь соседям. Те открыли. Табут внесли в квартиру, там развернули и двинулись к следующему пролету. Так повторилось на всех этажах. Если в квартире жили мусульмане — все хором: «Аллах рехмет елесин». Если христиане — перекрещивались: «Царствие небесное, Ахмед даи».
Я был в ступоре: это же почти театральная сцена, да ещё и со сменой декораций!
— Вот оно, советское изобретательство, — подумал я. — Если бы не грусть момента, можно было бы рассмеяться в голос. Ахмед даи бы поддержал.
Я слышал его холодный шутливый голос: "Твою мать, Баламамед, ты из меня сделал игрушку, показываешь соседям, смотрите, он на самом деле ласты откинул".
От размышлений меня отвлек молящий голос друга:
— Замени, брат, я уже валюсь с ног.
Я подхватил табут, и мы вынесли тело на улицу. Толпа расступилась, и город прощался с человеком, которого знали, боялись, уважали, а кто-то — просто любил.
До свадьбы сорок дней
Помните, как умирая, дед шепнул внуку нечто важное? Оказалось, это были его последние наставления:
— Внучок, извини. Кажется, ухожу. Но после сорока дней можете делать свадьбу. Я разрешаю.
Свадьбу действительно сыграли ровно на сорок первый день. Ведь и в другой семье старики были на грани. А значит, нельзя было медлить: жизнь идёт, как ни крути, по расписанию.
Это была предпоследняя песнь о Маугли Баламамеде. Осталась заключительная — свадьба. Предыдущие можно глянуть здесь:
1. Баламамед – мой брат не по крови, а по судьбе (из воспоминаний о Баку)
2. Баламамед нашел невесту в известном бакинском поселке
3. Подготовка к свадьбе: бакинские музыканты и хызынские бараны