Не моё, но понравилось. Сочно.
У меня было много друзей — школьных, дворовых, институтских. Но Баламамед был особенный. Лучший. Мы сидели за одной партой, вместе поступали в институт, хотя судьба распорядилась так, что он вылетел со второго курса — прогулы, хвосты, несерьёзность... А я дотянул, окончил. Но самое удивительное — мы два года плечом к плечу служили в армии. Наверное, Аллах так захотел: чтобы мы шли по жизни рядом, будто два спутника одной звезды.
В детстве мы, как и все бакинские мальчишки, пропадали во дворе с утра до ночи. Помню, как отец подарил мне на день рождения голубей. Мы с Баламамедом смастерили для них голубятню и с того момента стали "гушбазами". Нас будто подменили — мы говорили только о голубях, спорили, восхищались, следили, как они переворачиваются в воздухе или взмывают так высоко, что казались точкой на небе. Гушбаз — это образ жизни, не увлечение. Это дыхание улицы, вкус детства, когда под ногами — пыльный двор, над головой — небо, а в сердце — ощущение полёта.
Со временем дружба выросла в нечто большее — в родство между нашими семьями. Мы бывали друг у друга на всех праздниках. Помню, как наши мамы вместе готовили пахлаву и шекербуру к Новрузу, споря, у кого лучше тесто, у кого — ореховая начинка. Мы стали братьями. Разными, как день и ночь, но неразлучными.
Я был "европейский типаж", как тогда говорили — высокий, с правильными чертами. Девочки звали меня красавчиком. Мне легко давались знакомства — спасибо маме, которая с детства приучала к чтению. Она хитрила: "Сынок, эта книга редкая, я еле достала, через три дня вернуть надо, люди ждут..." И я, как на квесте, читал взахлёб. Так незаметно обогащался словарный запас, воображение, умение говорить. Книги стали моими союзниками.
А Баламамед... он был полной моей противоположностью. Невысокий, худенький, сутулый, с лицом, которое не укладывалось ни в какие рамки классической красоты: кривой нос, кудрявые "сорняки" на голове, негритянские губы, а зубы — казалось, они хотят вырваться наружу. Единственное, что в нём выделялось — огромные, глубокие глаза с длинными ресницами. Он сам считал, что именно в них — душа. А мои подруги называли его... "чихуахуа". Я, конечно, за него заступался. Потому что любил его. Не внешность. А — душу. Друзей детства не выбирают. Они даны раз и навсегда, как запах родного подъезда или старый тополь под окнами.
Баламамед устроился на работу, от которой у меня поначалу сводило скулы от смеха — он трудился на кладбище. Отвечал за всё — от копки могил до чертежей надгробий, даже портреты усопших на граните научился рисовать. "Ты где, у Безенчука или в бюро 'Нимфа'?" — подкалывал я его. А он только ухмылялся: "Ты ещё не знаешь, с кем я там на короткой ноге..."
Тот самый случай…
Как-то летом мы договорились поехать на пляж. Он должен был заехать за мной на своём "Запе", но не появлялся. Когда приехал — извинялся. Сказал: "Форс-мажор". Оказалось, покойника с девятого этажа не могли спустить — лестница узкая. А времени в обрез. И он... взял его на плечо и спустился на лифте. Сел рядом с ним на лавочку, подождал, пока принесут гроб. "Мы посидели, поболтали", — сказал он с серьёзным лицом. Я чуть не выругался. Ведь он в той же одежде собрался со мной на пляж!
"Иди переоденься! Я не хочу ехать с некрофилом!" — закричал я. А он, как всегда, спокойно: "Бойся живых. Мёртвые — безопасны. Хотя, да, запах у них… не розовый".
Жених с кладбища
Сложно ему было с женщинами. Все шарахались, как только узнавали, кем он работает. Я решил помочь. Подключил Каму — свою девушку. Та в долгу не осталась и свела Баламамеда с Сарой — слегка эксцентричной, но огненной дамой с длинным носом и сексуальным прошлым. Мы устроили встречу на пляже — как и водится, с белой скатертью на песке, с виноградом, курицей-гриль и доматной икрой.
Сара и Баламамед сдружились сразу. Даже пудель Муля сблизил их — бегал, гавкал, а потом... ну, у пуделей тоже бывает понос. Особенно если они впервые на море и напьются солёной воды. Так наш пляж превратился в санитарную зону, а Баламамед — в героя дня.
Букет
Через пару недель он пригласил меня на чай. Сказал, что с ним "что-то происходит". С мокрым взглядом признался: "У меня всё время что-то капает… оттуда". Оказалось, в офисе на кладбище у них с Сарой случился "дебют". И последствия не заставили себя ждать.
Я повёл его к нашему знакомому врачу Шуре. А тот — к прекрасной Саиде ханум, женщине с такой фигурой, что я сам чуть не заболел. Она взяла анализы и через час сообщила диагноз: "Букет Абхазии". Видимо, Сарочка была щедра на подарки. У Баламамеда подкосились ноги. Он упал в обморок. Восстановился. Лечился почти год. А я, к слову, благодаря этому научился делать уколы — прямо в его нескладную, костлявую пятую точку.
Ностальгия
Прошли годы. Баламамед не женился. Остался тем же — добрым, немного наивным, преданным другом. Таким, каким был в детстве, когда мы вдвоём гонялись за голубями по бакинскому небу. Жизнь, как ни странно, расставила всё по местам. У меня были женщины, работа, путешествия. А он остался рядом. Пусть немного на обочине, но на своей честной, безыскусной дороге. И таких людей, как он, я больше не встречал.
Мы выросли, но по-прежнему, если бы спросили: "Кто твой настоящий друг?", я бы без колебаний ответил: "Баламамед". Потому что дружба, как и детство — не возвращается, но остаётся в тебе навсегда.
Как память о брате, с которым ты не по крови, а по жизни.