*
Пустая квартира встретила молчанием. Только где-то за стеной тихо вещал телевизор. Я устало уселся на кровать, не выпуская из рук фотоаппарат. Гарик закрыл за нами дверь и начал чем-то громыхать на кухне. Я так устал, что мне даже было неинтересно, чем у меня в доме занимается человек, который здесь никогда не жил.
Через пару минут он появился на пороге комнаты:
– Там у тебя есть пельмени и скотч. Пельмени я могу сварить, а скотча хочу налить.
– Есть не хочу. Скотча на двоих сделай, только мне на самое дно.
– Ага!
Виски я выпил, не чувствуя вкуса. Гарик посмотрел на меня понимающим взглядом и предложил принести в комнату всю бутылку.
– Не надо, все равно не поможет.
– Да ладно тебе, чего ты мучаешься? В чём проблема-то?
– Зачем она это делает?
Бородач сел рядом со мной на кровать, стакан он держал двумя руками.
– Ну, во-первых, она знает, что она тебе нравится, а значит, тебе можно доверять. Я очень хорошо запомнил твои глаза, когда ты в первый раз её увидел.
– Говорят, от любви до ненависти один шаг.
– Он бывает очень долгим. А из тебя надо выжать все до последней капли.
– Думаешь, она догадывается?
- Ну она ж не клиническая дура, хоть и красивая баба. Кто ты без своего цифровика? В лучшем случае средней руки фотограф, в худшем – монтажник лифтов. А кто она? Да никто. В лучшем случае дипломированный специалист, психолог. Знаешь, сколько сейчас психологов? Это ж дешевое образование – экономисты, психологи, юристы. Все, что нужно для такого обучения, это книги, помещения и преподаватель. А в худшем – стриптизёрша. И она предпочитает худший вариант. Не так ли? Но ты, именно ты, делаешь её дорогой, высокооплачиваемой фотомоделью. – Он залпом выпил виски. – Ух! Хорошая штука. У вас такой тандем получился. Это во-вторых. Хоть раз было так, чтобы твои снимки не брали?
– Не было. – Я сам поразился, как тускло и безжизненно прозвучал мой голос.
– Ну а чего ты тогда жалуешься? «Зачем она это делает?» Вот за этим. К тому же сам ты ей платишь той же монетой: как у тебя какое предложение по рекламе – так сразу её зовёшь.
– Да я не об этом ведь.
– А о чём?
– Она ж не просто со мной там встречается по работе. Она, например, рассказывает мне про своих мужиков. Знаешь, что она сейчас с женатым встречается?
– Ну, так она давно с ним, тоже мне новость. Любовь, как известно, зла. Кого выберет нормальный мужик? Проверенную жену, которая точно не сиськами по ночам трясёт неизвестно где, а зарабатывает с помощью головы, или стриптизёршу, которую надо ждать по ночам и трястись от волнения? Так что там у нее без перспектив. А ты вроде как друг, на тебя можно свалить негатив, потому что ты отнесёшься с сочувствием. Тебя при этом жалеть совсем не обязательно.
– Она меня тут на фильм «Секс в большом городе 2» звала.
– Надо было идти. Там до фига баб трахают наверняка, теток красивый секс возбуждает, как и мужиков.
– Она еще и Веру, свою подругу, тащила. Прям обязательно втроем.
– Ну, значит, нравишься ты ее подруге. Слушай, вот честно, от всего этого несет какой-то упоротостью. Я понимаю, что ты мучаешься, но вот помочь тут тебе никто не сможет. Выпей со мной, а?
– Ты заметил, что она стала в последнее время хуже выглядеть?
– Только слепой не увидит. Не говори мне, что это связано с цифровиком.
Я встал, отложил фотоаппарат и прошёл к столу, из-под кипы бумаги выудил два снимка и передал Гарику. Он некоторое время рассматривал их, сравнивая.
– А почему только одно дерево?
– Наверное, потому, что я снимал именно это дерево.
– Красиво. Хочешь сказать, что сначала ты щелкнул дерево, и оно было зелёное, а потом листва покраснела?
– Да. А потом ещё и облетела. В компьютере есть. Показать?
– Не. Не надо. Верю. Хочешь сказать, что твой фотоаппарат может убивать? Парень, да по тебе все спецслужбы мира плачут.
– Он это делает не сразу. Я сделал около ста снимков подряд ради заметного эффекта.
– Хочешь сказать, что он старит объекты, которые снимает?
– Скорее вытягивает из них энергию. А снимает он не их.
– Это как это?
– А вот так. Смотри.
Я взял со стола папку и выложил две фотографии на диван.
– Я снимал одно и то же место с обычного фотоаппарата и со своего. Видишь разницу?
– На твоем краски ярче.
– На моем слева нет двух бутылок, хотя на самом деле они есть. Он снимает другую реальность, совсем другую, а при этом заряжается от этой. То есть он как паразит, он привязан к моей реальности, а берет свет, ракурс, задержку и прочее откуда-то из другого места.
– А почему именно твоей реальности? Почему не моей, например.
– Ну, он же все время со мной. Понимаешь? Я так подозреваю, что наши приключения тогда в «Ашане» связаны с тем, что я напился, и он, вместо того, чтобы брать кусочки реальности со стороны, просто взял и подключил нас к другой параллельной вселенной. Подстроился к моему ментальному состоянию.
– Ну брат, – Гарик отхлебнул виски, – опасная у тебя штуковина. Пить тебе нельзя, наркота тоже не твой путь. Так что ты запихни фотик в шкаф, налей себе выпить, бахнем и на боковую, я тебя спать уложу, чтобы ты не выкинул чего из-за этой стервы, уж больно фигово ты выглядишь. А потом такси себе вызову.
– Гарик, ты не понимаешь, да?
– Чего именно.
– Я чувствую себя как в ловушке. Впечатление, что мир вокруг меня какой-то не такой. У меня год прошел во сне. Каждое утро я просыпаюсь и думаю о ней. И каждое утро первое, во что утыкается мой взгляд, это цифровик. Он все время рядом. Я чувствую себя откровенно больным, реально крыша едет. Независимо от того, чем я занимаюсь, что делаю, рано или поздно я упираюсь в необходимость пообщаться с Ришей. И вот ты понимаешь, не было бы этого фотоаппарата и не было бы этих встреч. Я бы не слышал никаких историй про мужиков, которые ее трахают или которых она трахает, или которые не хотят ее трахать.
– Это чего, весь год она тебе при каждой встрече такое парит?
– Да практически.
– Никакого разнообразия, да? – Гарик вдруг громко расхохотался.
– Ничего смешного.
– Ах-ха-ха. Она ж не просто психолог, она аспирантуру закончила. В курсе, да?
– Да, она говорила. Красный диплом вроде.
– Ах-ха-ха, – Гарик утер выступившую слезу. – Вот такой вот хреновый психолог. Это жесть. Просто жесть. Я не знаю, чем тебе помочь. Прикинь, я тут снимал ее для заставки телепередачи, она мне потом звонит и спрашивает, какого хрена в кадре две минуты только ее сиськи. А я ей в ответ, что, мол, надо было вместо сисек красный диплом ее, что ли?
Мне было не смешно.
– У меня крыша едет. Я реально уверен, что исполняю не свое предназначение. Ощущение, что мне надо в психушку лечь.
– Могу устроить. А чего, давай. Деньги у тебя есть на любое лечение. А я знаю одно заведение с нужным уклоном.
*
Это скорее был санаторий. Психушку я себе представлял по-другому. Даже с учётом того, что это была просто частная лечебница, и очень дорогая, все равно до лечебницы не догоняла. Небольшой санаторный корпус на отшибе, лес кругом. Во дворе стояла целая автовыставка броских иномарок, скорой не наблюдалось вообще.
Гарик аккуратно въехал во двор, подождал, когда вылезу, открыл мне багажник, не выходя из машины, убедился, что я сумку забрал, и багажник захлопнул и тут же вырулил на выезд. В окошко он мне показал руками, мол, держись, я за тебя болею, потом сделал ручкой, как будто я на вокзале с ним прощаюсь, и сделал ноги.
А я, значит, пошёл сдаваться местному корпусу пси. На ресепшене сидела тётка лет сорока. При виде меня она расплылась в улыбке так, будто сам президент явился к ним на поправку головы:
– Ой! Сергей Матвеевич, а мы вас с самого утра ждём.
– Да ладно вам.
– Да-да, очень-очень ждём. Вы прямо сейчас идите в двадцать седьмой кабинет, вас там уже ждут. Вашего лечащего врача зовут Павел Рабинович, но вы можете звать его просто Паша.
– А вы не хотите меня оформить? Дать мне ключи от номера?
– Сначала вы должны поговорить с лечащим врачом. – В голосе у женщины вдруг прорезались металлические нотки.
– А если я хочу сначала заселиться?
– Видите ли, – вкрадчиво начала она мне объяснять, – наши номера оформлены по-разному и имеют разный режим существования. Где-то вам еду в номер принесут, а где-то надо будет ходить в столовую. Также больница имеет несколько дачных домиков на отшибе. Вы явно не из тех, кого надо будет запирать в замкнутом пространстве, но я вам рекомендую сначала поговорить с вашим лечащим врачом, потому что сначала (прежде) мы определяем болезнь, а потом место проживания пациента, потому что место проживания зависит от избранного лечения. Вы меня понимаете? – Голос у неё был мягкий, обволакивающий и одновременно как будто прошитый стальными полосками, неотвратимость в каждой фразе.
Я почувствовал себя программируемым роботом и решил не спорить.
За дверью двадцать седьмого меня ожидал молодой человек, явно младше меня. Ноги он закинул на стол и даже и не подумал их скинуть, когда я вошёл.
– Вы, что ли, Паша?
– Я! А вы Сергей?
– Точно!
– Ну, проходите. Располагайтесь.
Я подошёл поближе. Из-за дорогих ботинок было не видно, но теперь я разглядел, что в руках у Паши тоненькая папочка. Он читал какие-то листки в ней.
Когда я сел в невероятно удобное кресло перед его столом, он скинул ноги, отложил папочку и, приподнявшись, протянул мне руку для пожатия.
– Устраивайтесь поудобнее.
Да куда уж удобнее!
– Какое интересное кресло, с выемками под ноги. Это чтоб удерживать наиболее буйных?
– Ну что вы!
Не садясь, он протянул руку и нажал на кнопку в подлокотнике моего кресла. У меня за спиной некие твердые пальцы стали разминать и постукивать спину, спускаясь от затылка к пояснице.
– Массажное кресло?
– Оно самое.
– Слушайте, а тётка на ресепшене тоже врач-психиатр?
– Тоже. У нас тут даже санитары с высшим медицинским.
Ноги тихонько сжали и отпустили, сжали и отпустили. Я почувствовал, что готов остаться здесь жить. В этом кресле. И ни лечение мне не нужно, ни фотосъёмки.
– А я тут вашу жалобу читаю. Итак, вы боитесь снимать. Странно, учитывая, что вы этим зарабатываете.
– Я не боюсь снимать вообще, я боюсь снимать определённым фотоаппаратом.
– И вы наверняка привезли его с собой?
Я нехотя наклонился, расстегнул сумку и выложил агрегат на стол.
Паша аккуратно взял его в руки, покрутил, озадаченно хмыкнул и вернул на стол со словами.
– Никогда таких не видел. Что за марка?
– Понятия не имею, я его купил с рук на улице.
– Купили с рук? И боитесь снимать? Именно им?
– Точно!
– А почему бы вам не купить себе тогда другой?
– Пробовал. Когда снимаю другими, фотки тоже другие. Не то. А этот снимает так, что каждая фотография стоит денег.
– Так. И что вы ждёте от нас? Я вижу фобию перед конкретным фотоаппаратом, то есть вы не боитесь снимать вообще, вы боитесь снимать им. Так?
– Так.
– Ну что ж. Дело ясное, что дело тёмное.
Он открыл папочку, достал из стола несколько листочков и взял в руки ручку.
– Давайте, рассказывайте, с чего такие страхи.
– А это что? Моё дело такое? – Я кивнул на папочку.
– Да. Буквально через пару дней, когда вы сдадите все анализы, оно станет гораздо толще. А пока давайте разберёмся с вашими страхами. Итак.
И я начал рассказывать под мягкое гудение кресла. Про Ришу, про то, как я её снимаю. Он некоторое время писал, хмыкал, качал головой, потом вытащил откуда-то снизу журнал, развернул его и показал мне фотографию Риши. Я даже вспомнил, где её снимал: на показе какого-то дизайнера, который ваял одежду из металлических колец. Риша в платье-кольчуге смотрелась как богиня.
– Да, это моя фотография.
Паша журнал сложил, и мы поехали дальше по пунктам. Про съёмки, про Гарика, про фотографии каменной стены, про мои ощущения, что кто-то за мной наблюдает, когда я отдыхаю.
Управились за два часа.
– Н-да. Читается как фантастический рассказ.
Он сложил стопку листочков и скрепил их степлером:
– Знаете, чем отличается фантастика от реальности?
– Чем?
– По дороге. – Он поднялся и приглашающе подал мне руку. – Сумку оставьте здесь. Потом заберете. Сейчас в столовую, а потом я вас до номера провожу. Жить будете с нами, в основном здании, вы же не против?
– Нет. Не против. А у меня в номере будет такое же кресло?
– Не такое же, попроще. Но да, будет.
Мы вышли из кабинета, и он тут же устремился одному ему известным маршрутом. Мне после кресла его спринтерский забег был непривычен, пришлось приложить усилия, чтоб поспевать за этим белым халатом.
– Так вот, – даже не оглядываясь, иду я за ним или нет, продолжил Паша. – В книгах, если что-то необычное происходит, то, как правило, сразу и спецслужбы об этом узнают, и криминалитет. В жизни все иначе. У вас происходит что-то странное, но оно выбивает вас из колеи, и у вас появляются фобии. А при этом спецслужбам на вас плевать. Никто не лезет в окно с пистолетом, никто не шантажирует, никто не зовёт вас в тайгу или в пустыню на раскопки. И никто не приходит к вам, чтобы рассказать, что происходит. Вы согласны?
– Ну, почти, – буркнул я ему в спину.
Мы вошли в небольшой зальчик, и Паша тут же устремился к накрытому на две персоны столику. В центре стояла табличка: «ТОЛЬКО ДЛЯ ВРАЧЕЙ», но я решил, что это всё фигня, потому что в зальчике все равно никого, кроме нас, не было. Впрочем, рядом тут же материализовался официант, который выдал нам по листочку с меню.
– Значит так. – Паша мельком взглянул в листочек и отложил. – Вы берите, что хотите, готовят у нас нормально, чуть получше, чем в обычном общепите. У вас никаких ограничений.
– А у кого-то есть ограничения?
– Есть. Вот, например, у Дамира Шарифовича. – Паша махнул рукой на дверь.
В столовую вошли двое. Первый был мужчина восточной внешности, невысокого роста, коротко стриженый, лет сорока с хвостиком. У него были глаза загнанного зверя. Второй был славянской внешности, крепыш лет двадцати пяти.
Дамир сел за стол, и официант ему тут же принёс громадную лохань – тарелкой это было назвать трудно – каких-то варёно-тушёных овощей. Крепыш же с интересом начал рассматривать листочек.
– Э-э-э... – Я вдруг засмущался. А можно пару нескромных вопросов задать?
– Конечно можно. Вы, наверное, хотите спросить, с чем тут люди лежат и что, например, у этих двоих?
– Ну да.
Я наугад ткнул в меню, и буквально тут же мне принесли гороховый суп, котлеты с картошкой и салат. Паша выбрал борщ.
Помещение было маленькое. «Эти двое» приступили к еде, не обращая на нас никакого внимания, но я готов был поклясться, что вольно или невольно они услышат часть нашего разговора.
– Я вам диагнозы назвать не смогу по этическим причинам, но расскажу про проблемы. Дамир является моим пациентом, так же как и вы. Так вот, однажды он понял, что толстеет, и решил следить за своим весом. Всё бы хорошо, но у него это превратилось в манию. Он купил весы домой и начал взвешиваться дома. До еды, после еды, до туалета, после туалета. Ну и так далее. Потом…
Молодой человек умудрялся кушать и говорить одновременно, тарелки перед ним стремительно пустели.
– …он купил себе весы на работу. Потом купил третьи и начал таскать их с собой в чемодане. А потом он пришёл к нам.
– Вы, наверное, первым делом отобрали у него весы.
– Разумеется. И стали лечить.
– Гипнозом? Таблетками?
– Нет. Ограничили в еде и заставили заниматься спортом. По нашим прикидкам он должен был за две недели спросить столько, что проблема с весом просто сойдёт на нет. Ну, немножко аутотренинга тоже было.
– А сосед?
– Соседа зовут Иваном. Он не мой пациент. Этого мы лечим от трудоголизма и переутомления на этой почве. Пришлось отобрать у него ноутбук, два мобильных телефона и вырубить в номере телевизор. Так он теперь пробился по спорту, составляет Дамиру компанию во время тренировок.
– Жесть! А кто в основном у вас тут лечится?
– Трудно сказать. Нет основного направления. Во время бандитского передела в основном лежали с травмами головы. Во время дефолта – с нервными срывами. Сейчас в основном трудоголики приезжают, чтоб мы их принудительно заставили отдохнуть. Как-то так. Ваш случай своего рода уникальность. Потому что в основном как-то все приземленно у людей. А вы с чем-то необычным пришли.
– Ясно. – Я обвёл взглядом стены столовой. – Какая интересная керамическая плитка. Зелёные листочки, завитушки.
– Это оригинальная плитка прошлого века. Тут все практически без реставрации, само здание, конечно, ремонтировалось, доводилось до уровня двадцать первого века, но плитка, отделка и даже некоторая мебель остались от девятнадцатого.
– А что тут раньше было?
– Вы не поверите! Тут всегда была психушка. В девятнадцатом веке, точнее в тысяча восемьсот семьдесят третьем году, некий Афанасий Петрович Давыдко, миллионер и меценат, решил устроить богоугодное заведение. Место выбрал неслучайно, тут в те времена была редкая глушь, неподалёку располагался монастырь. Люди тогда были более напуганы, чем сейчас, так что больницы строились зачастую неподалёку от монастырей. Недаром говорят «сестра милосердия», ну или «брат милосердия». Афанасий Петрович помогал им деньгами, а они ему – посильной помощью, которую оказывали с редким, по нынешним временам, послушанием и смирением. Сегодня попробуй нашим санитарам не дай отпуска оплачиваемого летом! Скандал будет. А эти – без отпусков и практически задаром. Да ещё молились о здоровье больных.
– Он, наверное, тоже врач был?
– Нет. Он был похож на врача. В холле с внутренней стороны, прямо над дверью, его портрет висит, я вам потом покажу. Он был похож на врача, а на самом деле, сдаётся мне, был психологом-самоучкой и изучал больных с целью найти среди них что-то необычное. Тогда времена были такие, что людям, видимо, мало было одного Бога и они хотели верить во что-то ещё. Эра Григориев Распутиных. В эту больницу на поклон к больным зачастую приходили крестьяне из далёких от этого места населённых пунктов за советом и с просьбами. Так Давыдко, по преданиям, встречам не препятствовал, сидел рядышком и все записывал. Вопросы, ответы, реакции людей. Сын его потом в том же духе продолжал. Хотя сын вообще не понимал, зачем ему все это, до отца ему было далеко. А потом революция случилась. Монастырь разогнали, больницу сделали ведомственной. От монастыря сейчас только фундамент остался, местные по хозяйствам стены на кирпичи растащили.
– Афанасия Петровича небось раскулачили?
– Нет. Сын его уехал за границу. Незадолго до своей смерти приезжал сюда, я даже его видел, крепкий такой старик. А основатель лечебницы пропал в тысяча восемьсот девяносто седьмом. Нашел себе некоего молодого человека, утверждавшего, что умеет врата на небеса отворять. Чего уж он там умел на самом деле, не очень понятно, но как-то раз ушли они вдвоём в лес и сгинули. Искали с собаками, прочёсывали все леса в округе, ничего не нашли. Пропали без вести. Правда, все больные в клинике утверждали потом, что он никуда не пропал, живёт с ними в божьем доме и за всеми следит. Ну, поскольку утверждали это исключительно больные, а из врачей и медбратьев никто его так с тех пор ни разу и не увидел, то решили все ж, что и впрямь пропал без вести.
– То есть больница обзавелась своим призраком?
– Что-то в этом роде. Местные мужики, да и монахи, верили, что Афанасий Петрович может быть жив. В местной церквушке его отпели, но по негласному сговору никогда и никто не ставил свечку за упокой этого человека. Тела нету, вдруг жив ещё.
*
Вечером я решил прогуляться по окрестностям. Для себя я уже решил, что это не психушка, а просто санаторий для людей с испорченными нервами.
Гордо повесил на грудь фотоаппарат и, спустившись по лестнице, вышел в тепло летней ночи.
Цифровик – моё проклятие и мой поводырь в другие слои нашей реальности – болтался на моей груди, слегка притягивая к земле. Наверное, только это не давало мне оттолкнуться от нее и взлететь к звёздному небу. Воздух был насыщен кислородом и пах полевыми цветами. Я понятия не имел, из чего складывается такой лесной запах, но был уверен, что это цветы.
Выйдя за ворота санатория я под неодобрительным взглядом охранника, тихонько насвистывая, углубился в лес.
Сначала я шёл по асфальтовой дорожке, а потом свернул на широкую и утоптанную тропинку. По ней я брёл довольно долго, не боясь заблудиться, ибо она была прямая как стрела, без дополнительных ответвлений.
Пару раз я примеривался видоискателем на тропинку, но нажать на пуск не решался. Мне почему-то казалось, что если я это сделаю, то баланс между умиротворяющим спокойствием этого леса и моим состоянием отдыхающего душой приезжего будет нарушен. Либо лес отреагирует, либо со мной что-то случится.
Потом я наткнулся на что-то тёмное и угловатое в тени деревьев. Свет луны сюда проникал плохо, поэтому я, только подойдя совсем близко, понял, что это деревянный стол с двумя скамейками. Кто-то поставил в лесу эту самодельную мебель для приезжих. При свете дня наверняка рядом можно было бы найти место для костра и кое-какой неубранный мусор.
Я присел на скамеечку, положил фотоаппарат на стол и, прикрыв глаза, прислушался к звукам вокруг меня.
Где-то очень далеко пролаяла собака, ветер шевелил листву, создавая эдакий шелестящий шум. Мелькнула мысль о комарах, но они, видимо, редко встречали живность в этих местах. Никакого намёка на них не было.
А ведь хорошо! Действительно хорошо! Никого нет, никаких клубов, никаких моделей. Никакой работы.
Так бы здесь и остался.
Мерный шум чьих-то шагов приближался ко мне из чащи леса. Точно из чащи, я помнил, в какой стороне тропинка. Глаза решил не открывать, плевать кто там. Не бандит же.
Кто-то сел на скамейку напротив меня, судя по звукам достал коробок и щелкнул спичкой о край коробка. Сквозь веки красноватый огонёк добрался до моих зрачков.
Он сидел напротив меня, нас разделяли стол и ярко светящая лампа на нём. В стеклянной колбе горел белый шар света величиной с голубиное яйцо.
– Керосиновая лампа? – спросил я.
– Да, она самая, – миролюбиво ответил собеседник.
Он выглядел несколько странно. На нём было что-то вроде светло-серого плаща. Строгая чеховская бородка. В руке он держал нечто круглое на длинной ручке, поблёскивающее при свете лампы. Когда он эту штуку поднёс к носу и посмотрел на сквозь нее на меня, я понял, что это монокль.
– Монокль, – подтвердил он мои слова. – Стараюсь не отходить от образа.
– Образа?
– Да. Образа сельского врача. Ещё есть трость и длинное клетчатое пальто. Впрочем, это неважно.
И впрямь у каждого свои тараканы. Мне было откровенно по фиг. Этот мужик мог быть террористом, артистом, кем угодно. Кого вы ждете встретить ночью в глухом лесу? Никого. Вот и он был никем.
– Давайте знакомиться. – Он протянул мне через стол руку. На кружевном рукаве рубашки из-под серой тени плаща мелькнули запонки. – Афанасий.
– Сергей Матвеевич.
– Психотерапевт.
– Фотограф.
– Какими судьбами в наших краях?
– Да вот, решил немного подправить нервы.
– Именно нервы или душу? С нервами люди идут к невропатологу.
Большая темная бабочка прилетела откуда-то из чащи и стала наворачивать круги вокруг лампы. Некоторое время мы наблюдали за ней.
– Нервы. Ну и душу по возможности.
– А что у вас с душой?
Я даже задумался Действительно, я же не душевнобольной, не помешанный.
– Не знаю. Вроде нормальный, но у меня фобия.
– То есть?
– Видите фотоаппарат? Вот этот. – Я слегка приподнял свой цифровик, и он тут же выдвинул с тихим гудением объектив. – Как живой.
– Живой? А можно посмотреть?
– Конечно! – Я скинул с себя ремень и толкнул фотоаппарат к врачу, на другой конец стола.
– Как интересно.
Чёрный корпус матово поблёскивал при свете керосинки.
– А где тут пуск?
– Там кнопка сверху, но вы лучше не нажимайте.
– А то что?
– Чёрт его знает. Всякое может случиться. Вполне возможно, что если вы меня сфотографируете, то лес за моей спиной станет другим, весь мир изменится, и я уже не смогу вернуться домой.
Некоторое время он, не мигая, смотрел на меня. Бабочка наворачивала круги вокруг лампы.
– А куда денется этот мир? – Он сделал широкий жест рукой, обводя окружающий нас лес. – Куда денетесь вы?
– Наверное, останусь в фотоаппарате. Уйду через объектив внутрь.
Честно говоря, я как сказал, так сразу почувствовал себя идиотом.
– Ну хорошо. – Он толкнул мне фотоаппарат обратно через стол. – Давайте так. Я не знаю, что это за штука такая, я никогда таких не видел, даже не представляю себе, где тут плёнка вставляется...
– Он не плёночный, это же цифровик! – перебил я его.
Он досадливо махнул рукой:
– Это неважно. Я не знаю, на каком принципе он работает. Но понимаю другое. Вы боитесь снимать, но при этом не расстаётесь с ним. Даже ночью по лесу ходите, а он у вас на шее висит. Правильно? Если вы боитесь им снимать, то почему же вы от него не избавитесь и не купите себе другой?
– Не могу. На других не получается, как на этом.
– Почему?
– Не знаю. Это особенный фотоаппарат. Я вам это говорю вполне серьёзно. Если я буду снимать другими, то придётся отказаться от профессии фотографа.
– Ага! – Он чуть подался вперёд. – То есть эта вещь вас кормит.
– Точно. – Я похлопал по фотоаппарату рукой, и он подмигнул мне красной лампочкой. – Кормит. И делает это хорошо.
– А до этого вы снимали другими такими же штуками?
– Да нет. Вот как с ним познакомился, так и начал снимать.
– А до этого кем работали?
– Лифты в домах устанавливал.
– То есть вы обычный пролетарий?
– Ну да.
– Хорошо. У нас дилемма. С одной стороны, вы хотите, чтобы жизнь была спокойной и размеренной, как раньше, с другой стороны, то, чем вы занимаетесь, устраивает вас настолько, что вы готовы рисковать своей спокойной жизнью ради временных хороших результатов от сотрудничества с этим вашим цифровиком. Правильно?
– Результаты не такие уж и временные. На самом деле любая фотография с этого девайса, даже случайная, – это выстрел в десятку.
– Людям нравятся ваши фотографии?
– Ну не совсем. Фотографии им нравятся не всегда, но зато они всегда необычные.
– Так вот... – И врач задумался.
Он замер, прикрыв глаза, монокль положил на стол и теперь барабанил еле слышно по дереву стола. Потом рука взяла монокль, поднесла к левому глазу, и врач внимательно посмотрел через него на мой фотоаппарат.
– Как вам такое предложение: я у вас его забираю, и вы больше никогда его не увидите?
– Нет, Афанасий Семёнович, это абсолютно неприемлемо. Лучше сделайте так, чтобы я не боялся им снимать.
– Хм. Видите ли, Сергей Матвеевич, вам абсолютно неопасно для самого себя снимать этим фотоаппаратом. И вы это знаете. Ведь ваши проблемы – они скорее морального свойства. А себя вы им не фотографируете. Правильно?
– Ну, было пару раз.
– Ага. Было пару раз. Но ведь ничего не случилось.
– Ну, собственно, ничего особенного.
Рассказывать, сидя в тёмном лесу, при свете керосинки, про окраину Москвы с замками и странными машинами не хотелось.
– Так вот. Я что хочу сказать. Есть такая рыба в океане – прилипала. Знаете такую?
– Она клеится к акулам и потом питается объедками с её стола.
– Совершенно верно. Представьте себе теперь, что вы акула, а ваш фотоаппарат – это та самая прилипала. Только в отличие от акулы, которая охотится по своей воле, вы охотитесь по причине внешнего управления. Вы не можете не охотиться, потому что иначе вы станете обычной рыбой. А акулой вы стали, потому что вашей рыбе-прилипале нужны объедки. Что-то, что никому не нужно, кроме жертв и самой рыбы. Вы меня понимаете?
Продолжение следует...
Автор: Карлик Сергей
Источник: https://litclubbs.ru/articles/67155-cifrovik.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: