Глава 52.
Начало 1921 года
Парфён подошёл к окну, приложил палец к толстому слою инея, покрывавшему стекло, подождал. За спиной тикали часы, потрескивали в печи дрова, шебуршались где-то под полом мыши. Парфён переменил палец — иней никак не хотел таять. Наконец образовалось прозрачное пятнышко, которое, впрочем, мгновенно покрылось тонким слоем ледка, но сквозь него всё-таки можно было рассмотреть оранжевое пятно горевшего во дворе костра.
Парфёну не было нужды видеть, что происходит во дворе, он и так это знал. За окном была ночь, чёрная, непроглядная, и только свет разложенных во дворе костров отвоёвывал немного пространства у этой бездонной тьмы. Вдоль бараков прохаживались часовые, одетые в тулупы и валенки, приглядывал за огнём в кострах назначенный для этого охранник, а в камерах текла своя жизнь — тяжкая, густая, липкая, наполненная злом и горем. И в этом тягучем мареве мучился человек, оказавший ему, Парфёну, великое благодеяние.
Вошёл дежурный, поставил на стол котелок со щами, аромат которых поплыл по комнате.
- Унеси, - поморщился Парфён. — Пока не нужно.
- Как же? Вы же с дороги? — удивился дежурный. — Я вам на печку поставлю, на плиту, а вы после допроса съедите.
«Фрол будет чувствовать этот запах и страдать» - хотел было возразить Парфён, но только коротко сказал:
- Унеси.
Голос у него был негромкий, зато тон властный, не терпящий возражений, выработанный за много лет службы в сыскной полиции Российской Империи.
Дежурный пожал плечами, с разочарованным видом взял котелок.
- Спасибо! — смягчился Парфён. — Ты далеко щи не убирай, я в самом деле голоден. Просто опасаюсь, что заключённый на допросе будет думать о еде, а не о совершённом преступлении. Аромат-то вон какой чудесный!
Дежурный расплылся в понимающей улыбке, кивнул и исчез за дверью.
Парфён снова подошёл к окну — оттаявший было пятачок зарос инеем. Неисповедимы пути Господни… Никогда не предполагал старый следователь, что когда-нибудь окажется в этих местах, диких и безлюдных. Однако вот он здесь. Для чего? Чтобы совершить дело правды и справедливости.
- Заключённый Гордеев прибыл! — гаркнул конвойный, приоткрыв дверь кабинета.
Парфён обернулся, сделал ему знак: заводи. В комнату вошёл человек будто бы из рассказов о старых временах — высокий, мощный, с широкой русой бородой. Дай ему секиру или меч — воин, хоть сейчас врагов рубить, дай плуг — пахарь. И лицо… хорошее лицо. Сколько он уже в заключении? Полгода? Больше? А лицо осталось хорошим, и нет на нем той печати, что оставляет тюрьма на облике её обитателей.
- Сними тулуп, повесь на гвоздик! — спокойно сказал Парфён. — И сядь на этот табурет.
Фрол повиновался, и чекист с удовольствием отметил про себя, что в движениях его нет ни суетливости, ни угодливости, ни страха.
- Следователь по особо важным делам Каргалов, - представился Парфён.
Фрол молча сел на табурет, сложил большие руки на коленях. Нет, всё же заключение дало о себе знать. Исхудал мужик, это было заметно.
- Фамилия!
- Гордеев.
- Имя!
- Фрол Матвеевич.
- За что осуждён.
- За контрреволюцию.
«Спокойно отвечает, волнения не заметно», - отметил про себя Парфён.
- А теперь рассказывай. Всё рассказывай. За что сидишь, что натворил, кто сообщники.
- Ничего не натворил, - пожал плечами Фрол. — Оговорили меня. Так же, как и тех, кто по одному делу со мною сидит.
- Ну, это я уже много лет слышу, - хмыкнул следователь. — Все вы здесь невинные, все случайно, все по оговору. Откуда ты родом?
- Из Курской губернии, - Фрол подумал, что со стороны его слова выглядят и в самом деле глупо и неубедительно. — Воля ваша, думайте что хотите, а я говорю как есть.
- И кто же оговорил тебя?
- Анютка Кормухина. То есть Куровская. Она и показала на меня, что я контрреволюционер.
- А разве нет? Разве ты любишь Советскую власть?
- За что мне её любить… - снова пожал плечами Фрол. — Однако всяка власть от Бога, всяку и принять дОлжно.
- Как ты жил до революции? Богато или бедно? — Парфён внимательно смотрел на выражение лица Фрола.
- Хорошо жил. Богатств особых не было, но и жаловаться грех. Хозяйство крепкое содержали. Землица, деньжата кое-какие на счетах, во дворе скотина.
- А кто за скотиной убирал да в поле ходил?
- Сперва сами всё делали, потом людей стали нанимать.
Парфён нарочно расспрашивал Фрола о годах сытой жизни, пытаясь увидеть в его лице сожаление, обиду, злобу или что-то другое, свидетельствующее против него. Но нет, старик говорил просто и чисто, временами взгляд его светлел, словно он вспоминал о чём-то очень дорогом и личном.
- Фрол! Расскажи всё как есть! — вдруг сказал Парфён, выходя из-за массивного самодельного стола.
Фрол поднял голову — кого-то напоминал ему этот странный следователь. Кого-то до боли знакомого и родного. Почти родного. Это лицо… словно с ярмарочного лубка о былинном богатыре, пшеничные волосы, голубые глаза… И тёплый, любящий и понимающий взгляд. На кого он похож? На Михаила, спасённого ими с Аглаей красноармейца. Но нет, этот человек — не он, не Миша. Тот был тоненьким и хрупким, совсем юным, наивным мальчиком. Здесь же человек, поживший жизнь, человек умный и хитрый, человек, в котором чувствовалась внутренняя сила.
- Есть будешь? — вдруг спросил Парфён и метнулся к двери. — Дежурный! Неси свои щи!
Охранник понимающе улыбнулся — хитрую пытку выдумал приезжий следователь. Запах еды будет кружить полуголодному заключённому голову, и он расскажет всё, что нужно.
- Есть, ваше благоро… товарищ! — дежурный подобострастно склонил голову, занося котелок. — На плиту их, на плиту. Мигом согреются.
- Миску, ложку! — приказал Парфён.
- Так точно! — вытянулся дежурный в струнку.
Через несколько минут подогретые щи стояли на столе перед Фролом.
- Придвигай табурет, Фрол Матвеевич, бери хлеб, ешь, - ласково уговаривал этот странный следователь допрашиваемого.
- Вы меня знаете, господин Каргалов? — Фрол поднял голову, вопросительно посмотрел на чекиста.
- Слышал, Фрол Матвеевич. Рассказывал мне о вас один человек… Но это потом. Сначала поешь.
- Не могу. Не честно. Я тут брюхо набивать буду, а в бараке мои товарищи полуголодными спать легли.
- Твоим товарищам тоже будет гостинец, - пообещал следователь. — Не щи, конечно, но добрый кусок сала и полбуханки хлеба дам. Ну же! Впереди долгий разговор.
Столько тепла было в его голосе, столько заботы, что душа Фрола растаяла. Он взял ложку и не спеша, с достоинством, стал есть.
- А я ведь, знаешь, Фрол, казачьих кровей. Отец мой с Дона родом, да после службы поселился в городе, переписался в мещанское сословие. В городе и женился. Нас было у родителей шестеро, но четверо умерли во младенчестве, и остались только двое — я, старший, и сестрёнка моя.
Фрол слушал и не мог понять, для чего этот странный человек рассказывает ему о себе. Почему он взялся кормить его? Откуда в нём столько тепла и сочувствия? Может быть, это ловушка? Может быть, следователь нарочно хочет расположить его к себе, чтобы потом что-то вызнать у него? Но что можно вызнать у него, деревенского мужика из сибирской глухомани?
Когда он доел и выпил из жестяной кружки травяного чая, Каргалов поставил свой стул рядом:
- Теперь рассказывай, Фрол. Всё рассказывай, без утайки.
Фрол решился. В конце концов, в его жизни не было ничего постыдного, разве что подобранные деньги пьяного купчика. Он поведал следователю всё, обдумывая каждое слово, не обвиняя никого, не восхваляя себя.
- А ведь ты, Фрол Матвеевич, не всё рассказал! — Парфён улыбнулся.
- А что же ещё? — удивился Фрол.
- А про Михаила? Раненый красноармеец, лежащий на дороге недалеко от станицы.
- Миша? — радостно воскликнул Фрол. — Он жив? Как же я рад!
- У моей сестры, о которой я тебе рассказывал, есть сын по имени Михаил. Так вышло, что у нас с супругой нет детей, и Миша был для нас всё равно что родной. Месяцами он жил у нас.
- То-то я думаю, что лицо у вас, господин Каргалов, знакомое. Похож Михайла на вас, очень похож! — радовался Фрол. — Он жив! Раз он рассказал вам обо мне, значит, он жив!
- Да. Он был в Соловьином Логе, хотел навестить вас с женой и поблагодарить. Но узнал о твоём аресте и обратился ко мне. Мне очень дорог ваш подвиг, Фрол Матвеевич…
- Какой же подвиг? — удивился старик.
- Разве не подвиг — прятать красноармейца от банды, выдавать его за своего сына, рискуя жизнью? А ещё я верю Мишиным рассказам о тебе, Фрол. Я уверен, что ты не помышлял о покушениях, что тебя в самом деле оговорили. Я буду бороться за твоё возвращение домой. Но, боюсь, это будет долго. А может быть… Может быть, я увезу тебя сейчас? На улице темно, в санях полость, под которой тебя не будет видно. Я отвлеку дежурного, и ты заберёшься в сани. Мы уедем, я сделаю вам с Аглаей новые документы. А потом добьюсь твоего оправдания, и ты сможешь снова жить под своим именем!
- Нееет… - Фрол улыбнулся. — Кроме меня по тому же делу осуждены ещё двое. Я убегу, а как же они? А отец Сильвестр, которого уголовники будут обижать? А Кулёма? Да и… бегут виноватые. Я ни в чём не виноват. И против воли Господней идти грех. Если он поставил меня сюда, значит, тут мне и быть. Благодарствую вам, но я вернусь в барак. Только вы мне скажите, господин Каргалов, семья-то моя как поживает? Супруга моя здорова ли?
- Аглая живёт у вашей приёмной дочери в станице, она здорова. Дом ваш… сельсовет в нём.
- Вон оно как… Значит, отняли всё-таки! — опустил голову Фрол. — Что же, нам он много лет родным гнездом был, пусть теперь народу послужит!
Говорили они до самого утра. Говорили теперь уже как близкие люди. На прощание Парфён достал из вещмешка обещанные гостинцы.
Когда Фрол вышел из конторы, на плацу уже строились заключённые. Фрол подошёл к своему отряду и вдруг увидел расширенные от ужаса глаза Баклана:
- Т-ты???
- Я, - просто ответил Фрол и встал в строй.
- У.-би.-ли! — выскочил из барака с диким криком Харитон.
- Кто? Чего? Кого? — заключённые стали озираться, предвкушая развлечение ужасными новостями.
- Болт! Болт! Прямо ножиком его кто-то! — верещал Харитон.
В барак забегАли охранники с керосиновыми лампами в руках, суетились, осматривали место преступления.
- Это он! — закричал вдруг Баклан, указывая на Фрола и кидаясь к коменданту. — Гражданин начальник! Это заключённый Гордеев сделал! У него был конфликт с Болтом. Я сам слышал, и все слышали, что Гордеев угрожал ему.
- Номер твой не пройдёт, гражданин заключённый! - громко и холодно сказал Каргалов, наблюдавший за суетой. — Гордеев до утра был в кабинете коменданта на допросе. Я лично допрашивал его. Дежурный охранник, часовые во дворе, конвойные подтвердят невиновность заключённого Гордеева в случае необходимости. Но я уже знаю, кто совершил преступление!
- Я же говорил, что он заговорённый! — испуганно твердил Рыжий. — Вот опять он спасся, а Болта теперь нету.
- Как же этот дурак попал на место Богомольца? — тихо сказал Граф. — Пропал Баклан. Я этого следователя знаю ещё с царских времён, он любое дело раскрутить может, любого жоха на чистую воду выведет!
- Ну и выведет, - усмехнулся Воробей. — Дальше этой дыры засылать некуда. Не боись, Баклан, хуже не станет.
Фрол, поняв, что снова Господь его уберёг, исполнился в душе великой благодарности к Нему. Никто не может защитить человека так, как Он. Никто не видит всех бед, подстерегающих человека, как видит Он. Никто не может одарить человека, как может Он.
А ещё порадовался Фрол, что не согласился он на побег. Его исчезновение сыграло бы на руку Баклану: как всё складно получилось бы — прикончил врага и бежал. Тогда уже никто, никакой Каргалов не доказал бы его невиновность.
С этого дня в бараке стало тише. Уголовники играли в карты на своей стороне, а мужиков не задевали. На Фрола они смотрели с суеверным страхом, не обижали Кулёму, жавшегося к старику, почтительно здоровались по утрам с отцом Сильвестром.
- А скажи, Фрол, почему тебя Богомольцем называют? — спросил через несколько дней после происшествия Егор.
- Так он молится постоянно! — засмеялся Харитон. — Раньше всё губами шевелил, а теперь перестал, в уме с Боженькой разговаривает.
- Ты только Иисусовой молитвой молишься, или другие помнишь? — снова обратился Егор к Фролу.
- И другие помню, - тихо ответил тот. - Псалтирь наизусть помню, утреннее и вечернее правило, само собой. Акафисты Николаю Чудотворцу и Пресвятой Богородице, каноны кое-какие.
- Я псалтирь знаю, и акафисты, и каноны помню. Так, может, мы вечером будем читать тихонько, а, Фрол? По очереди? Кому надо, пусть слушают.
- Что же, можно и почитать, - согласился Фрол. — Псалтирь — слово святое, самим Святым духом царю Давиду внушённое.
- Псалтирь… - издевательским тоном сказал интеллигентного вида молодой человек по имени Николай. — Они собираются читать псалтирь!
- Я в псалмах ни слова не понимаю, - недовольно проворчал Харитон.
- Ну и ладно, не понимай. Зато б-сы понимают и трепещут, - проворно повернулся к нему Егор.
- Хорошее дело вы, детушки, затеяли! — вздохнул отец Сильвестр. — Я тоже буду читать. Не оставила меня память, слава Богу, могу без книги обойтись. Эх, если бы ещё литургию отслужить…
- И я, батюшка, тоскую по литургии и по святому причастию, - горестно сказал Фрол.
- А я… - Егор оглянулся по сторонам, - когда храм наш горел, спас… вот…
Он поцарапал пальцем ворот рубахи, распустил какую-то нитку и достал из складок лоскут с обгорелыми краями.
- Что это? — удивлённо спросил Харитон.
- Батюшки! — всплеснул руками отец Сильвестр, голос его мгновенно осип. — Антиминс*…
--------
* четырехугольный плат, на котором совершается литургия, своего рода разрешение на совершение Евхаристии — основополагающем таинстве христианской Церкви.
--------
- Ты не отдал его священнику? — испуганно спросил батюшка Егора.
- Священник наш пропал. Были слухи, что уехал за границу, но верны они или нет, я не знаю. Отдать святыню в чужие руки я тоже не мог. Поэтому и ношу всегда с собою! — немного виновато сказал Егор.
- Батюшка! — в глазах Матвея светилась радость. — А давай отслужим литургию, а?
- Да как же? Где нам взять просфоры и вино?
- Ну… возьмём обычный хлеб. А вместо вина…
- Воду! — с воодушевлением сказал Егор. — Если Господь превратил воду в вино на свадьбе в Кане Галилейской, то разве не превратит Он воду в вино для нас? Ведь не по своей воле мы подменяем святое, а по нужде своей!
- Вместо ладана живицу на соснах соберём, когда поведут нас на работу!
- А где же взять утварь?
- Бог простит, если обычную посуду приспособим!
- Господи Иисусе Христе! — сердца богомольцев заходились от благоговейного страха и восторга. — Неужели сумеем? Неужели Ты даруешь нам это счастье?
- А облачение?
- У меня полотенце есть расшитое. Взял его с собою в память о жене. Пусть оно будет вместо облачения! — предложил тихий мужичок из новоприбывших, которого все звали Панкратием.
- Вот и славно! Разве не примет Господь наши молитвы?
- Примет! Обязательно примет! Ибо Господь наш судит не по закону буквы, а по закону любви!
Но к Литургии нужно было приготовиться. А пока… пока на половине мужиков стали звучать молитвы. Утреннее правило, и вечернее, и псалмы. Обязательно святые псалмы, написанные царём и пророком Давидом по внушению Духа Святого.
--------
* Священники, находясь в заключении, на самом деле совершали Литургию, используя всевозможные подручные средства. В главе использованы воспоминания священников и монахов, прошедших лагеря.
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 51) Выигрыш
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit