— Алло, мам? Мама, ты слышишь меня?
Трубка молчала. Только далёкие гудки — длинные, как вздохи. Я стояла посреди своей идеально убранной кухни, держа телефон дрожащими пальцами, и понимала: что-то сломалось. Навсегда.
— Мам, ну ответь же...
Но мама больше никогда не ответит. А ведь ещё вчера я думала: «Завтра позвоню. Обязательно завтра». Завтра — это слово-убийца, которое крадёт последние возможности, пока мы заняты важными делами.
Соседка тётя Валя сказала хрипло:
— Она звала тебя. Всё спрашивала: «Когда же Катенька приедет?» А я отвечала: «Приедет, Антонина Петровна, дочки все заняты сейчас». Только она уже не дождалась...
Сердце падало вниз, как лифт с оборванным тросом. Все мои «потом», «на следующей неделе», «как только освобожусь» вдруг сплелись в один страшный узел. Узел, который больше не развязать.
Мама умерла в субботу. В тот самый день, когда раньше мы с ней разговаривали по телефону. Словно ждала до последнего — может, дочка всё-таки позвонит? Но я была в салоне красоты. Делала маникюр. Выбирала между коралловым и розовым лаком, пока у мамы останавливалось сердце.
— Не мучайтесь так, — доктор говорил профессионально мягко. — Она не страдала. Во сне умерла. Тихо.
Но я-то знала правду. Мама страдала. Месяцами. От одиночества. От моих отговорок. От того, что дочь стала чужой, занятой, всегда спешащей куда-то важной женщиной.
В маминой квартире пахло валерьянкой и тишиной. На столе — недоеденная овсянка, рядом мои фотографии в рамочках. Детские, юные, взрослые. Целая галерея дочери, которая всё собиралась приехать.
А в шкафу висело новое платье. С биркой. Красивое, нарядное.
— Это она к твоему приезду покупала, — всхлипнула тётя Валя. — Говорила: «Хочу, чтобы Катя увидела маму красивой».
Платье так и осталось не ношеным. Как и множество маминых слов — несказанными. Как и мои объятия — не подаренными.
Теперь приехала к ней. Наконец-то. Только дорога ведёт на кладбище, а в багажнике — венки вместо гостинцев. И разговор наш будет односторонним: я буду говорить, а мама — молчать. Как в последние месяцы нашей недо-любви.
Но есть письмо. Конверт с моим именем, написанным рукой мамы. Я боюсь его открыть. Потому что знаю: там будут слова прощения. А я не готова себя простить.
Не готова понять, что успеть можно было. Что любовь — она не ждёт идеального момента. Она живёт сейчас. Или умирает в ожидании.
Последние вещи
— Что будем делать с квартирой? — спросил риелтор, деловито оглядывая комнаты. — Рынок сейчас неплохой, можно выгодно продать.
Выгодно. Словно мама была просто квадратными метрами. Я кивнула машинально, а сама думала о другом: как же здесь всё маленькое. Детство помнилось огромным — эта кухня казалась целым миром, коридор — бесконечным. А теперь две комнаты умещались в моём взгляде.
— Мебель старая, конечно, — продолжал мужчина, стуча пальцем по маминому столу. — Но холодильник можно оставить, он ещё послужит.
Я открыла этот холодильник и замерла. На полке стояли три банки варенья с этикетками: «Катеньке на чай», «Внучку угостить», «На новый год отвезу». Мама заготавливала впрок нашу близость. Варенье из вишен, которые сама собирала, стоя на табуретке под деревом.
— Вы продукты выбросите сами или мне людей прислать? — спросил риелтор.
— Сама, — прошептала я.
Но выбросить не смогла. Понесла банки на кухню, открыла одну и попробовала. Вкус детства хлынул волной — как мама кормила меня с ложечки, приговаривая: «Ещё глоточек, за маму, за папу...» А я капризничала, отворачивалась. Теперь бы съела всё, лишь бы услышать её голос.
В спальне наткнулась на записную книжку. Мамин почерк — аккуратный, старательный. Телефоны врачей, адреса аптек, и в самом конце — странные записи: «15 марта — Катя обещала приехать», «3 мая — сказала, что занята», «12 июня — не взяла трубку».
Мама вела дневник моего равнодушия. Методично, без злости, просто фиксировала, как дочь исчезает из её жизни. А рядом — другие записи: «Купить Кате печенье, которое она любила», «Посмотреть передачу про воспитание внуков».
Даже умирая от одиночества, она думала обо мне.
— Екатерина? — окликнула соседка из коридора. — Можно войти?
Тётя Валя держала в руках пакет: — Это ваша мама просила передать. Ещё в декабре дала, сказала: «Если что — отдашь Кате».
В пакете лежал альбом. Толстый, потрёпанный. На обложке мамина надпись: «Моя девочка». Я открыла первую страницу — моя фотография в роддоме, крошечная, сморщенная. А рядом мамин комментарий: «Самый счастливый день в жизни».
Листала дальше. Первый зуб, первые шаги, первое слово. Каждая фотография подписана, каждый момент сохранён. Выпускной в школе: «Гордилась так, что сердце не помещалось в груди». Свадьба: «Отдаю самое дорогое, но знаю — будет счастлива».
А потом фотографий стало меньше. Редкие совместные снимки на праздниках, когда я наконец находила время. На последних страницах — пустота. Только одна фотография внука, которую я прислала по WhatsApp. Распечатанная на принтере, размытая.
— Она каждый день этот альбом смотрела, — сказала тётя Валя. — Особенно последние месяцы. Садилась с чаем и перелистывала. Говорила: «Вспоминаю, какая у меня дочка хорошая была».
«Была». Прошедшее время резануло острее ножа.
Под альбомом лежал конверт. Тот самый, с надписью «Если со мной что-то случится». Руки дрожали, когда я его открывала. А внутри — не упрёки, не обвинения. Всего несколько строк:
«Катенька, знаю, ты будешь винить себя. Не надо. Я понимаю — у тебя своя жизнь, свои заботы. Просто помни: я любила тебя каждую секунду. Даже когда мы не разговаривали. Береги себя и обнимай своих близких почаще. Время проходит быстрее, чем кажется».
Я упала на кровать мамы и зарыдала. Рыдала так, что задыхалась. Потому что поняла: мама простила меня ещё до смерти. А я не знаю, как простить себя.
Телефон зазвонил. Муж: — Как дела? Долго ещё возишься? У сына завтра секция, нужно отвезти.
— Приеду, — сказала я автоматически.
Но потом посмотрела на фотографию в альбоме. Мне семь лет, я обнимаю маму за шею, смеюсь. Она смотрит на меня как на чудо света.
И вдруг поняла: история может повториться. Мой сын тоже может оказаться слишком занятым для меня. Круг замкнётся, если я не разорву его сейчас.
Но как разорвать то, что уже случилось? И есть ли вообще способ исправить непоправимое?
Ответ лежал в маминой записной книжке. На самой первой странице. Запись, которую я не заметила сразу...
Запись на первой странице
Я перевернула записную книжку на самое начало. Там, размашистым почерком, не похожим на мамин аккуратный, было написано: «Доктор Петрова — частная практика. Звонить только по средам после 16:00». И дальше маленькая приписка: «Катюшка позвони доктору Петровой, последнее о чем прошу».
Странно. Мама никогда не ходила к частным врачам. Говорила: «Зачем переплачивать, когда в поликлинике то же самое делают». Я набрала номер.
— Алло, это клиника доктора Петровой, — ответил молодой голос.
— Здравствуйте. Моя мама, Антонина Петровна Морозова, была вашей пациенткой. Она недавно умерла, и я...
— Подождите, — голос стал осторожным. — Вы её дочь? Екатерина?
Сердце забилось тревожно: — Да. А вы откуда знаете моё имя?
— Антонина Петровна очень много о вас рассказывала. Можете приехать? Есть разговор.
Клиника оказалась в старом особняке. Доктор Петрова встретила меня в кабинете, завешанном дипломами. Женщина средних лет, с усталыми глазами врача, который видел слишком много.
— Садитесь, — она указала на кресло. — Ваша мама была особенной пациенткой.
— Она болела? — вырвалось у меня. — Серьезно болела?
— Р@ак поджелудочной железы. Четвертая стадия. Диагноз поставили ещё в августе.
Мир качнулся. Август... Тогда мама звонила чаще обычного. Говорила: «Катенька, как дела? Как здоровье?» А я отвечала раздражённо: «Нормально, мам, не беспокойся по пустякам».
— Почему она мне не сказала? — прошептала я.
— Просила не говорить. Категорически. Сказала: «Дочь и так устаёт на работе, зачем ей ещё мои проблемы». Мы предлагали лечение, химиотерапию. Она отказалась.
— Отказалась? Но почему?
Доктор достала папку с документами: — Прочитайте сами. Это её заявление об отказе от лечения.
Мамин почерк дрожал, но слова были чёткими: «Отказываюсь от химиотерапии. Хочу умереть дома, в здравом уме, не быть обузой для дочери. Моя девочка и так много работает, у неё семья, заботы. Пусть запомнит меня здоровой».
— Она очень переживала, что вы узнаете, — продолжала врач. — Говорила: «Если Катя приедет, увидит, что я болею, бросит всё, будет мучиться. А мне нужно, чтобы она была счастлива».
Слёзы текли сами собой. Мама умирала месяцами, а я злилась на её «навязчивые» звонки. Она хотела услышать мой голос в последний раз, а я отмахивалась: «Некогда, мам, потом поговорим».
— В последние недели она очень ослабла, — врач говорила тихо. — Но всё спрашивала: «А если дочка приедет внезапно? Я же не хочу, чтобы она испугалась». Мы научили её гримироваться, подкрашиваться. Она каждое утро приводила себя в порядок — вдруг вы заглянете.
— Боже мой... — я покачала головой. — А я даже на день рождения не приехала.
— Знаю. Она очень надеялась. Купила торт, украсила квартиру. Потом сидела до вечера, смотрела в окно. А ночью позвонила мне и сказала: «Доктор, наверное, я плохая мать, раз дочь не хочет со мной встречаться».
Это было невыносимо. Мама винила себя в моём равнодушии. Думала, что недостойна моей любви. А я... я просто жила своей жизнью, считая её бессмертной.
— Есть ещё кое-что, — доктор достала диктофон. — Она записала для вас сообщение. На случай, если не успеет сказать лично.
Рука дрожала, когда я нажала кнопку воспроизведения. Мамин голос, слабый, но такой родной:
«Катенька, моя хорошая. Если ты слушаешь это, значит, я уже ушла. Не плачь, солнышко. Я прожила счастливую жизнь. У меня была ты — самое большое чудо, которое могло случиться. Помнишь, как в детстве ты говорила: «Мама, я буду самой лучшей дочкой»? Ты была. Есть. И всегда будешь. Просто жизнь разнесла нас по разным берегам, но любовь... любовь остаётся. Прости меня за то, что скрыла болезнь. Я не хотела причинять тебе боль. Береги себя. Обнимай сына. Скажи мужу, что он хороший человек. И не вини себя ни в чём. Ни в чём, слышишь? Я люблю тебя. Всегда любила. И там, где я теперь, буду любить вечно».
Запись закончилась тишиной. Я сидела, обхватив голову руками, и понимала: мама подарила мне последний урок. Урок безусловной любви, которая не требует ничего взамен.
— Она просила передать вам это, — доктор протянула небольшую коробочку. — Не хотела брать, но она настояла:
— Если Катя не приедет, будет вам благодарностью за все, что вы для меня сделали».
Внутри лежало мамино кольцо. То самое, с маленьким камешком, которое она носила всю жизнь. А под кольцом — записка: «Надеюсь, ты подаришь его своей невестке. Пусть в вашей семье любовь передается из поколения в поколение».
Я надела кольцо на палец. Оно было тёплым, словно мама только что его сняла.
Выходя из клиники, я поняла: самое страшное не в том, что мама умерла. Самое страшное — что она умерла, защищая меня даже от собственной смерти. И теперь мне предстояло научиться жить с этой огромной, неоплаченной любовью.
Но сначала нужно было сделать один звонок. Домой. Сыну. Пока не поздно.
Не откладывать на завтра
Я набрала номер сына дрожащими пальцами. Каждый гудок отдавался в сердце: только бы не поздно, только бы успеть.
— Алло, мам? — удивился Макс. — Ты же сказала, что вечером приедешь.
— Максимка, — я села на лавочку возле клиники, не в силах идти дальше. — Скажи мне честно: я хорошая мама?
— Что? — он рассмеялся. — Мам, ты что, больная? Конечно, хорошая. А что случилось?
— Просто скажи. Я не слишком занятая? Не слишком строгая? Ты не чувствуешь себя забытым?
Пауза. Потом тихо:
— Мам, иногда мне кажется, что ты меня не слышишь. Когда я рассказываю про школу, про друзей... Ты как будто думаешь о работе. Но это нормально, я понимаю.
Сердце сжалось. «Я понимаю» — те же слова, которые говорила мама. Дети понимают слишком многое. И прощают то, что нельзя прощать.
— Максим, когда приеду, мы с тобой поговорим. По-настоящему. Я отложу все дела и буду слушать только тебя. Договорились?
— Серьёзно? — в голосе зазвучала надежда. — А секцию отменять не нужно?
— Нет, милый. Поезжай на секцию. А потом расскажешь мне, как прошла тренировка. Я буду слушать каждое слово.
— Круто! Мам, а ты там осторожней. И не грусти сильно про бабушку. Она же знала, что ты её любишь.
После разговора я долго сидела в тишине. Сын оказался мудрее меня. Он не винил, не обижался — просто ждал. Как мама ждала меня.
Но теперь всё будет по-другому.
Домой я ехала с маминым альбомом на коленях. Листала фотографии и планировала. Завтра отведу Максима в школу сама — не няня, не муж. А после заберу и мы пойдём в кафе, где он любит мороженое. Будем говорить о его друзьях, о которых почти ничего не знаю.
В выходные поедем к папе. Возьмём альбом, расскажем ему про маму. Папа тоже стареет, а я всё откладываю визиты: то командировка, то усталость.
Мужа нашла на кухне — готовил ужин.
— Привет, — он обнял меня. — Как дела? Справилась с документами?
— Андрей, — я прижалась к нему. — А ты помнишь свою маму?
— Конечно. — Он удивился. — А что?
— Как часто ты ей звонишь?
— Раз в неделю примерно. А что случилось?
— Позвони сегодня. Просто так. Скажи, что любишь.
Он посмотрел на меня внимательно:
— Хорошо. Но ты мне потом расскажешь, что произошло?
— Расскажу. Всё расскажу.
Вечером мы сидели втроём на диване. Максим рассказывал про тренировку, размахивая руками, изображая, как забил гол. Слушала, по-настоящему слушала, запоминая каждую интонацию. Андрей показывал фотографии с работы, делился планами на отпуск.
Обычный семейный вечер. Но для меня — первый настоящий за много лет.
— Мам, а почему ты плачешь? — спросил Максим.
— От счастья, солнышко. Просто от счастья.
Ночью достала мамину записную книжку и написала на последней странице: «15 марта — обняла сына перед сном, сказала мужу, что люблю. Поняла, что счастье не в завтрашних планах, а в сегодняшних объятиях».
А потом открыла новую страницу и начала свой список: «Завтра — провести Максима в школу. Послезавтра — навестить папу. В выходные — семейный ужин без телефонов и спешки».
Кольцо мамы поблёскивало на пальце в свете настольной лампы. Я знала: где-то там, в неизвестности, мама улыбается. Потому что её урок был понят. Любовь — принята. А главное — передана дальше.
На столе лежал мамин альбом, открытый на последней заполненной странице. Завтра я добавлю туда новые фотографии. Наши с Максимом, семейные, живые. Потому что жизнь продолжается. И любовь — тоже.
Только теперь я знаю: любовь нельзя откладывать на потом. Потому что «потом» может не наступить. А «сейчас» — единственное время, когда можно сказать самые важные слова. Подарить самые нужные объятия. Создать самые дорогие воспоминания.
Мама научила меня этому своей смертью. Но я научусь этому своей жизнью.
Эпилог
Прошёл год. В маминой квартире теперь живут молодые супруги с маленькой дочкой. Иногда я приезжая в город, не могу не пройти мимо и слышу детский смех за окнами. Мама была бы рада.
Максим стал рассказывать мне всё — про школу, друзей, первую влюблённость. Мы с мужем ездим к родителям каждые выходные. А по субботам у нас новая традиция: семейный завтрак без спешки, с разговорами о том, что действительно важно.
И каждый вечер, укладывая сына спать, говорю ему, как и мама говорила мне: «Ты моё самое большое счастье». Потому что дети должны это знать. Сегодня. А не когда-нибудь потом.
Маминой любви хватит на несколько поколений вперёд. Я в этом уверена.
Позвоните родителям. Пока они живы. Они ждут каждую минуту.
Благодарю за поддержку канала и подписку на него. 👇🏻