— Роди мне внука или убирайся!
Слова, брошенные с холодной, металлической яростью, повисли в воздухе нашей крохотной кухни. Они впитались в обои с выцветшими подсолнухами, отразились в глянцевой поверхности старенького холодильника и замерли ледяной крошкой у меня в горле. Тамара Захаровна, моя свекровь, стояла, уперев руки в бока, её лицо, всегда поджатое и недовольное, сейчас превратилось в маску праведного гнева.
— Мам, ну что ты такое говоришь, — промямлил Глеб, мой муж. Он сидел за столом, ковыряя вилкой остывшую гречку, и даже не поднял на меня глаз. Его голос был таким тихим, что, казалось, он сказал это не матери, а тарелке.
— Я говорю то, что должна была сказать еще год назад! — не унималась свекровь, полностью игнорируя слабую попытку сына вмешаться. Её взгляд, острый, как шило, был направлен на меня. — Четвертый год пошел, как вы женаты! Четвертый! У всех нормальных людей уже дети в школу собираются, а у вас что? Тишина! Я для кого эту квартиру вам оставила? Чтобы вы тут вдвоём голубями ворковали? Мне наследник нужен! Продолжатель рода! А ты, — она ткнула в меня пальцем, — ты у нас пустоцвет, что ли?
Пустоцвет. Это слово ударило больнее, чем пощечина. Я почувствовала, как щеки вспыхнули огнём. Хотелось крикнуть, что мы стараемся, что мы ходили по врачам, что это не так просто, как кажется. Что диагноз «неясный генез», поставленный нам обоим, звучит как приговор, и мне самой страшно и больно. Но я молчала. Потому что любые мои слова были бы восприняты как оправдания. Как слабость.
Я молча встала из-за стола, взяла тарелки и пошла к раковине. Вода лилась на посуду, а я смотрела в мутное окно, за которым начинался серый ноябрьский вечер. В отражении я видела их: могучую, непоколебимую Тамару Захаровну и моего Глеба, ссутулившегося, спрятавшегося за её широкой спиной. Он всегда был таким. Мягким, податливым, неконфликтным. Когда мы познакомились, мне это в нём нравилось. Он казался таким добрым, таким покладистым. После моего властного, вечно командующего отца, Глеб был как глоток свежего воздуха.
Он красиво ухаживал, дарил ромашки, читал стихи. А когда сделал предложение, его мама, Тамара Захаровна, казалась мне милейшей женщиной. Она улыбалась, говорила, что всегда мечтала о дочке, и даже предложила жить в её «лишней» двухкомнатной квартире, чтобы мы не мыкались по съёмным углам. «Живите, деточки, копите на своё, — щебетала она тогда. — А я только внуков буду ждать».
Первый год она действительно была почти идеальной. Заходила раз в неделю с пирожками, давала советы, которые можно было и не слушать. А потом началось. Сначала намеки. «Ой, а у соседки моей, Раисы, внучка родилась, такая лапочка!» Потом вопросы в лоб: «Ну что, Мариночка, когда нас порадуете?» А последний год превратился в сущий ад. Каждый её приход заканчивался лекцией о женском предназначении и о том, как важно «успеть до тридцати».
— Я не понимаю, чего ты ждёшь, — говорила она мне, когда Глеба не было дома. — У Глебушки здоровье хорошее, порода у нас крепкая. Дело, значит, в тебе. Ты проверялась? Может, тебе попить травки какие-нибудь? Боровую матку, говорят, очень помогает.
Я пила. И травки, и витамины, и таблетки, которые прописывали врачи. Каждый месяц я с замиранием сердца ждала чуда, и каждый месяц это чудо не происходило. И с каждым месяцем я чувствовала себя всё более виноватой. Глеб на мои переживания только отмахивался: «Марин, да всё будет, не переживай ты так». Он не понимал, что его спокойствие — это не поддержка, а равнодушие. Ему было удобно. У него была жена, которая готовила, убирала, создавала уют. Была квартира, за которую не надо было платить. А мамины наскоки… их можно было и перетерпеть. Ведь нападала она не на него.
— Я жду ответа, — голос Тамары Захаровны вырвал меня из воспоминаний. Она стояла уже рядом со мной, сверля спину взглядом. — Я даю тебе полгода. Если через полгода не будет результата, пойдешь отсюда, откуда пришла. С одним чемоданом. Квартира моя, Глеб — сын мой. А ты — никто. Поняла?
Я медленно закрыла кран. Вытерла руки о полотенце. Повернулась. Посмотрела сначала на неё, потом на Глеба. Он наконец поднял голову. В его глазах была смесь страха и какой-то… усталости. Он не хотел этого скандала. Он хотел, чтобы всё само как-то рассосалось.
— Поняла, — тихо сказала я.
Вечером, когда мы остались одни, я попыталась поговорить с мужем.
— Глеб, ты же слышал, что сказала твоя мама? Ты считаешь, это нормально?
Он вздохнул, отложил телефон.
— Марин, ну ты же знаешь маму. Она вспыльчивая, но отходчивая. Просто переживает за нас. Она же добра нам желает.
— Добра? — я почувствовала, как внутри закипает злость. — Она поставила мне ультиматум! Она назвала меня «пустоцветом» и пригрозила выгнать из дома! Какого добра она желает?
— Ну… она хочет внуков. И я, если честно, тоже хочу. Мы же семья.
— Семья — это когда поддерживают друг друга, а не выставляют условия, как на рынке! Почему ты ей ничего не сказал? Почему не защитил меня?
— А что я должен был сказать? — он развел руками. — Скандалить с ней? Мариша, это её квартира. Мы должны быть благодарны, что она нас пустила. Надо просто потерпеть. Всё наладится. Ты забеременеешь, и она сразу станет шелковой.
Я смотрела на него и не узнавала. Где тот романтичный мальчик, который читал мне стихи под луной? Перед мной сидел чужой, безвольный человек, для которого мамино слово было законом, а собственная жена — лишь временным неудобством на пути к маминому счастью. В эту ночь я впервые спала на краю кровати, отвернувшись к стене. И впервые в моей голове зародилась мысль, холодная и ясная, как лед: а может, Тамара Захаровна права? Может, мне и правда пора отсюда убираться? Но не так, как она этого хочет.
На следующий день я позвонила своей подруге Арине. Она работала риелтором, знала всю эту «кухню» изнутри. Я рассказала ей всё, сдерживая слезы.
— Так, подруга, без паники, — отрезала Арина. — Во-первых, вытри сопли. Во-вторых, запомни: она не имеет права тебя просто так выгнать, ты жена её сына, прописана там. Но жить в таком гадюшнике — себя не уважать. Давай-ка подумаем. Вы ремонт в этой квартире делали?
— Делали. Два года назад. Капитальный. Кухню полностью меняли, ванную, полы, окна.
— Отлично. Деньги чьи были?
— В основном мои. У меня тогда премия хорошая была, плюс родители помогли немного. Глеб тоже вложился, но там меньше трети от общей суммы.
— Чеки, договоры, квитанции сохранились? Хоть что-нибудь?
Я задумалась. Мы никогда не придавали этому значения. Но я вспомнила, что все крупные покупки — кухонный гарнитур, бытовую технику, плитку — мы заказывали через интернет-магазины, и все подтверждения приходили мне на почту. А мелочи… я всегда платила картой.
— Почту надо проверить. И в банковском приложении можно выписки посмотреть, — неуверенно сказала я.
— Вот! — обрадовалась Арина. — Немедленно садись и делай! Собирай всё в одну папку. Каждую квитанцию, каждый чек, каждое письмо. Считай всё до копейки. Это твой козырь.
Весь вечер я провела за ноутбуком. Глеб думал, что я смотрю сериал. А я, как заправский сыщик, копалась в своей электронной почте и банковских выписках за последние два года. Сумма, которая набежала, поразила даже меня. Новый кухонный гарнитур — сто сорок тысяч. Встроенная техника — еще восемьдесят. Плитка для ванной и работа мастера — пятьдесят. Новые окна — семьдесят. Ламинат, обои, двери… Я скрупулезно вбивала цифры в таблицу в экселе. Получалось больше полумиллиона рублей. Моих рублей.
Следующие два месяца я жила как в тумане. Я играла роль покорной невестки. Улыбалась Тамаре Захаровне, когда она приносила мне очередной «чудодейственный» отвар. Кивала, когда она рассказывала про успехи детей своих подруг. Глебу я говорила, что мы «стараемся» и что я «верю, что всё получится». Он был доволен. Конфликт утих, жизнь вошла в привычное русло. Они оба думали, что я смирилась. Что я приняла их правила игры.
А я тем временем консультировалась с юристом, которого мне посоветовала Арина. Степан Кириллович, пожилой, очень спокойный мужчина, внимательно изучил мои распечатки.
— Ну что ж, Марина Витальевна, — сказал он, поправляя очки. — Дело ясное. Совместно нажитым имуществом это не является, так как квартира не в вашей собственности. Но это является вашим неосновательным обогащением собственника квартиры. Проще говоря, вы вложили свои личные средства в чужое имущество. Вы имеете полное право потребовать компенсацию. И суд, скорее всего, будет на вашей стороне. Но лучше, конечно, решить дело миром.
«Миром». Это слово показалось мне насмешкой. Но я поняла, что он имел в виду.
День «икс» я выбрала сама. Это было воскресенье. Ровно за неделю до истечения полугодового срока, который мне отвела свекровь. Я испекла её любимый яблочный пирог и попросила Глеба позвать маму «на серьезный разговор».
Она пришла, уверенная в своей победе. Села за стол, как королева на трон.
— Ну что, Мариночка? Есть новости, которыми ты хочешь меня порадовать? — спросила она с ехидной улыбкой.
Глеб напряженно смотрел на меня.
— Да, Тамара Захаровна, есть, — спокойно ответила я. Я положила перед ней на стол толстую папку. — Вот.
Она с недоумением открыла её. Её глаза забегали по строчкам, по цифрам. Улыбка медленно сползала с её лица.
— Это… это что такое? — пролепетала она.
— Это список моих вложений в ремонт вашей квартиры. С подтверждающими документами. Общая сумма — пятьсот семьдесят две тысячи четыреста рублей. Это без учета мелких расходов. Я не стала их включать.
Глеб выхватил у неё папку.
— Марин, ты что устроила? Что это за цирк?
— Это не цирк, Глеб. Это бизнес. Как оказалось, семья у нас — это бизнес-проект по производству внуков. Я в проекте поучаствовать не смогла, к сожалению. Поэтому я из него выхожу. И хотела бы вернуть свои инвестиции.
Тамара Захаровна смотрела на меня так, будто видела впервые. В её глазах плескались неверие, злость и… страх. Она поняла, что я не шучу.
— Ты… ты что, шантажировать нас вздумала? Да я!..
— Вам не нужно ничего делать, — перебила я её ровным голосом. — У вас два варианта. Первый: вы возвращаете мне эту сумму в течение месяца, и я спокойно съезжаю, и мы больше никогда не видимся. Второй: мы встречаемся в суде. Мой адвокат говорит, что шансы у меня очень хорошие. Только тогда к этой сумме прибавятся судебные издержки и оплата его услуг. Выбирайте.
На кухне воцарилась мертвая тишина. Было слышно только, как тикают старые часы на стене.
— Глеб! — взвизгнула наконец Тамара Захаровна. — Скажи ей что-нибудь! Это же твоя жена!
Глеб посмотрел на меня. В его взгляде была мольба.
— Мариша… ну как же так… мы же… мы же любим друг друга…
Я горько усмехнулась.
— Любишь, Глеб? Когда ты в последний раз спрашивал, о чем я мечтаю? О чем переживаю? Когда в последний раз ты просто обнял меня после очередной маминой выходки и сказал: «Я с тобой, не бойся»? Ты не меня любишь. Ты любишь свой комфорт. А я в твой комфорт больше не вписываюсь.
Через три недели деньги были у меня на счету. Тамара Захаровна продала старую дачу, которая досталась ей от родителей. Когда я собирала свои вещи, Глеб стоял в дверях.
— Может… может, не надо? Я поговорю с мамой… Мы всё наладим…
Я остановилась с коробкой в руках.
— Поздно, Глеб. Ты должен был поговорить с ней полгода назад. Прощай.
Я сняла небольшую, но уютную квартиру в другом районе города. Первые несколько недель было непривычно тихо. Никто не читал мне нотаций, никто не вздыхал за спиной. Я спала посреди кровати, раскинув руки и ноги, и это было невероятное ощущение свободы. Я записалась на курсы дизайна, о которых давно мечтала. Иногда по вечерам мне бывало одиноко, но это было светлое, спокойное одиночество, а не то липкое, унизительное, которое я испытывала рядом с мужем и свекровью.
Я не знаю, забеременею ли я когда-нибудь. Может быть, да, а может, и нет. Но теперь я точно знаю одно: ребенок должен рождаться от любви и для любви. А не для того, чтобы заслужить право жить в чужой квартире и называться семьёй.