Чашка в руках Элеоноры Аркадьевны стояла на блюдце идеально ровно. Фарфор был тонким, почти прозрачным, с нежным рисунком незабудок. Мои руки, наоборот, слегка дрожали, и я боялась расплескать чай на белоснежную скатерть, которую будущая свекровь принесла с собой. «У вас, деточка, все такое серое, безликое, — сказала она, расстилая ее на нашем кухонном столе. — В доме должна быть радость».
Мы сидели на моей крошечной кухне, в квартире, которую я снимала уже третий год. Клим, ее сын и мой жених, должен был заехать за нами через час — мы собирались в мебельный, выбирать диван для нашей будущей гостиной. Элеонора Аркадьевна решила приехать пораньше, «чтобы пообщаться с глазу на глаз, по-женски».
— Арина, деточка, — начала она, сделав крошечный глоток. Ее взгляд был пристальным, изучающим, словно она оценивала не меня, а вещь на распродаже, пытаясь найти скрытый дефект. — Я ведь о сыне своем беспокоюсь. Он у меня один. Вы же понимаете.
Я кивнула, хотя прекрасно понимала, что разговор этот — не о беспокойстве.
— Клим — хороший мальчик. Очень добрый. Даже слишком, — она поставила чашку с едва слышным стуком. — У него сердце жалостливое. Он ведь мне про вас все рассказал. Про ваше… непростое детство.
Внутри у меня все похолодело. Мое «непростое детство» — это детский дом. Я никогда не делала из этого тайны, но и не размахивала этим, как флагом. Клим знал. Знал и принял, ни разу не дав мне почувствовать себя какой-то не такой. Но в устах его матери это звучало как приговор.
— И я вот смотрю на вас и думаю… — она вздохнула с такой театральной скорбью, что мне стало не по себе. — Вы ведь поймите меня правильно. Я желаю сыну только счастья. Настоящего, а не построенного на сиюминутном порыве.
— Я не совсем понимаю, к чему вы клоните, Элеонора Аркадьевна, — мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала.
Она слегка улыбнулась, уголками губ. Улыбка не коснулась ее холодных, светло-голубых глаз.
— А я скажу прямо, я женщина простая, без этих ваших экивоков. Мой сын вас не любит. Он вас просто жалеет.
Воздух в кухне будто сгустился. Я смотрела на нее и не могла произнести ни слова. Жалеет. Это слово ударило меня, как пощечина. Оно обесценивало все: наши с Климом вечера, его робкие признания, его теплые руки, его планы, в которых я была центром вселенной. Все это, по ее словам, было лишь жалостью.
— Вы сирота, — продолжала она безжалостно, видя, что попала в цель. — У вас ничего нет. Ни семьи, ни поддержки. Вы одинокая, испуганная девочка. А мой Клим, он ведь рыцарь по натуре. Он не может пройти мимо слабого, обиженного. Он хочет вас спасти, защитить. Но жалость, деточка, — это плохой фундамент для брака. Она проходит. А что останется потом? Раздражение. И сломанная жизнь у моего мальчика.
Я молча встала, подошла к раковине и вылила свой нетронутый чай. Руки все еще дрожали. Я включила воду, чтобы ее шум заглушил стук моего сердца.
Когда приехал Клим, я уже взяла себя в руки. Я улыбалась, говорила о диванах, о погоде, о чем угодно, лишь бы не смотреть в глаза его матери. Она же вела себя так, будто никакого разговора не было. Щебетала, советовала Климу, какой оттенок серого нам лучше подойдет, и бросала на меня короткие, торжествующие взгляды.
Вечером, когда мы остались одни, я не выдержала.
— Клим, скажи честно… Ты меня жалеешь?
Он удивленно поднял на меня глаза. Мы сидели на полу в нашей будущей квартире, еще пустой и пахнущей краской, и разглядывали каталоги.
— Что? Ариш, ты чего? Что за глупости?
— Твоя мама сегодня сказала, что ты меня не любишь. Что тебе меня просто жаль. Потому что я одна, потому что из детдома.
Его лицо помрачнело. Он отложил каталог и взял мои руки в свои.
— Арина, послушай. Мама… она бывает резкой. Она просто очень за меня волнуется. Переживает, что я совершу ошибку. Она не со зла.
— То есть это правда? — я выдернула руки.
— Нет! Конечно, нет! Я люблю тебя. И мне плевать, откуда ты. Я люблю тебя за то, какая ты есть. Сильная, умная, настоящая. А мама… я поговорю с ней. Обещаю.
Он говорил искренне, я видела это. Но червячок сомнения, который поселила во мне Элеонора Аркадьевна, уже начал свою разрушительную работу.
Ее атаки стали изощреннее. Она приходила к нам в гости без предупреждения, всегда с какой-нибудь едой. «Я же знаю, Ариночка, вы ведь готовить толком не умеете, где вам было научиться». Она приносила дорогие вещи для дома, ставя их на самое видное место, а потом говорила гостям: «Это я подарила. У молодых ведь сейчас каждая копейка на счету. Климу одному тяжело тянуть все на себе». Она делала все, чтобы выставить меня беспомощной и никчемной приживалкой.
Однажды в выходные она позвонила и пригласила нас на дачу. «Просто шашлыки, отдохнем семьей». Когда мы приехали, на даче уже были гости: ее давняя подруга с дочерью Вероникой. Вероника была ровесницей Клима, яркая, уверенная в себе девушка из «хорошей семьи», как потом несколько раз подчеркнула Элеонора Аркадьевна.
Весь день свекровь буквально сталкивала Клима и Веронику лбами.
— Климушка, покажи Вероничке наш новый парник, ты же в этом разбираешься!
— Вероника, а ты помнишь, как вы с Климом в детстве на этой самой яблоне домик строили?
Она игнорировала меня полностью. Я сидела на веранде, пытаясь читать книгу, и чувствовала себя пустым местом. Клим был напряжен, он старался уделять мне внимание, но мать тут же уводила его под каким-нибудь предлогом.
Вечером, когда мы уезжали, Элеонора Аркадьевна обняла меня на прощание.
— Ну что, деточка, — прошептала она мне на ухо, пока Клим складывал вещи в багажник. — Видели? Вот какая девушка должна быть рядом с моим сыном. Ровня. А не… — она не договорила, но я все поняла.
В машине мы ехали молча. Напряжение висело в воздухе.
— Я больше к ней не поеду, — сказала я тихо, глядя в окно.
— Арин, ну не начинай, — устало ответил Клим. — Это просто мамины… заскоки.
— Заскоки? Клим, она меня унижает! Она делает все, чтобы показать, что я тебе не пара! А ты молчишь!
— А что я должен сделать? Устроить скандал? Это моя мать! Я не могу просто вычеркнуть ее из жизни!
— А меня, значит, можно унижать? Можно делать вид, что меня не существует?
Мы сильно поссорились. Впервые за все время. Он кричал, что я не понимаю, как ему тяжело между двух огней. Я кричала, что он не хочет видеть очевидного.
На следующий день я встретилась с подругой Яной. Я выложила ей все.
— Слушай, — сказала Яна, выслушав мой сбивчивый рассказ. — Эта женщина ведет войну. И цель у нее одна — разлучить вас. А Клим твой, прости, ведет себя как теленок. Он должен был один раз жестко поставить ее на место, и все. А он пытается и рыбку съесть, и косточкой не подавиться. Так не бывает.
— Что же мне делать?
— Бороться. Или уходить. Третьего не дано. Если ты его любишь и веришь, что он тоже тебя любит, — борись. Покажи этой мегере, что ты не испуганная сиротка, а женщина, которая будет защищать свою семью.
Слова Яны придали мне сил. Я решила, что не сдамся.
Приближалась наша свадьба. Выбор платья, заказ ресторана — все это превратилось в поле битвы. Элеонора Аркадьевна вмешивалась во все. Она забраковала три ресторана, которые мы выбрали, найдя в них «ужасные недостатки». Она настаивала на списке гостей, состоящем в основном из ее дальних родственников и знакомых, которых я в глаза не видела.
Апогеем стал поход в свадебный салон. Мы поехали втроем: я, Клим и его мама. Я нашла его. Платье моей мечты. Простое, элегантное, без лишних кружев и страз. Я вышла из примерочной и увидела свое отражение в зеркале. Я была счастлива.
Клим ахнул:
— Ариша, ты… ты как принцесса.
Я посмотрела на Элеонору Аркадьевну. Она сидела, скрестив руки на груди, с каменным лицом.
— Слишком просто, — вынесла она вердикт. — Дешево выглядит. Похоже на ночную рубашку. Для девушки с вашим положением нужно что-то… более солидное. Чтобы скрыть недостатки, а не подчеркивать их.
И тут во мне что-то щелкнуло. Я спокойно повернулась к консультанту.
— Мы берем это платье.
Элеонора Аркадьевна подскочила.
— Что значит «берем»? Я не согласна! Ты будешь выглядеть в нем, как бедная родственница!
— Это моя свадьба. И мое платье, — я смотрела ей прямо в глаза. — И я буду выглядеть в нем так, как считаю нужным.
— Клим! — взвизгнула она. — Ты слышишь? Ты позволишь ей так со мной разговаривать? Ты позволишь ей опозорить нашу семью?
Клим стоял между нами. Он был бледным, растерянным. Он смотрел то на меня, то на мать. И я поняла, что это — решающий момент. Сейчас. Или никогда.
— Мама, — сказал он наконец, и его голос, к моему удивлению, прозвучал твердо. — Это платье выбрала Арина. И она в нем прекрасна. Если тебе оно не нравится, ты можешь просто не приходить на нашу свадьбу.
Тишина в салоне была такой, что, казалось, было слышно, как пылинки оседают на белоснежные ткани. Элеонора Аркадьевна смотрела на сына так, будто он ее предал. В ее глазах стояли ярость и неверие.
— Что?.. — прошептала она.
— Ты все слышала, — повторил Клим, беря меня за руку. Его ладонь была теплой и сильной. — Это наша жизнь. Наша. И мы будем жить ее так, как решим сами. Арина — моя будущая жена. И я не позволю ее обижать. Никому. Даже тебе.
Он развернулся и повел меня к кассе.
Элеонора Аркадьевна осталась стоять посреди салона, как соляной столп. Я не оглядывалась.
На нашей свадьбе ее не было. Она позвонила за день до этого и сказала Климу, что у нее «поднялось давление». Мы не стали ничего отменять. Это был наш день. Я шла к алтарю в своем «простом» платье и видела только глаза Клима, полные любви. Не жалости. Любви.
Мы женаты уже пять лет. У нас растет сын, очень похожий на своего отца. Элеонора Аркадьевна начала общаться с нами примерно через год после свадьбы, когда поняла, что ее бойкот не работает. Она все еще пытается иногда вставить свое веское слово, но Клим научился мягко, но уверенно ставить ее на место. Она так и не смогла полюбить меня. Но она была вынуждена меня уважать. А мне большего и не надо. Иногда, глядя на своего мужа, играющего с сыном, я вспоминаю тот разговор на кухне. И улыбаюсь. Жалость не строит семьи. Жалость не выдерживает испытаний. На это способна только любовь.