Воспоминания Дмитрия Николаевича Свербеева
Говоря мне о своих предках, батюшка, бывало, прибавлял, что хотя все они считали себя новгородцами и этим гордились, но, по семейным преданиям, признавали себя переселенцами,в этот северный край, - из южной Руси.
В приобретении родового свербеевского имущества помогла моему деду, уже старому и слепому, жена его, из рода Нечаевых, которая управляла и мужем, и детьми, и всем имением. Заботливость ее о сохранении и увеличении недвижимого имения была чрезмерная. Я не слыхал, кто бы из помещиков тогдашнего времени умели в самых мелких подробностях, с такою точностью воспользоваться генеральными межеванием земель, начатыми Екатериной II в 1764 году.
Не прошло после того двух лет, как она успела добыть себе все межевые планы и книги; в числе их выданы были ей 3 плана и 3 межевые книги на такие мелкие владения в пустошах, что я нигде ни у кого подобных не видывал, - на две, на одну и даже на полдесятины.
Твердо знала она русскую грамоту и, хотя крупным почерком и с самыми грубыми ошибками, писала бойко и толковито, но знания своего, кажется, не передала ни одной из своих дочерей: две мои родные тетки, которые жили долго и умерли в 1840-ых, свободно читали одну церковную печать.
Отец мой, Николай Яковлевич Свербеев, были единственный ее сын, и на нем сосредоточилось все ее попечение; дочерей же было у нее 6, с именами далеко не аристократическими. Старшая, Матрена, была замужем за Батюшковым, вторая, Пелагея, - за Головачевыми, меньшая, Евфимия, за малороссийским дворянином Слоновским, а три последние: Настасья, Анна и Елена, умерли девицами.
Все они помогали своей матери во всех хозяйственных работах и были при ней до замужества или до ее смерти помощницами ее по хозяйству, часто своими руками работали в поле и для таких "подвигов" надевали сарафаны.
Зато старалась моя бабушка всячески вынести из крайней нужды в люди своего любимца - ее сына, а моего отца. Еще мальчиком записала она его, в царствование Елизаветы Петровны, в учреждённую тогда при московском сенате юнкерскую школу, в которую поступали дворянские дети, преимущественно для изучения приказного порядка или гражданской службы.
Подробности воспитания моего отца до меня не дошли, кроме того, что в этой юнкерской школе учился он вместе с Петром Ивановичем Новосильцевым, который оставался во всю жизнь и другом и крестовыми братом. Они, по тогдашнему обычаю, побратались крестами.
Эта дружба замечательна для семьи еще тем, что о ней упомянул в записках своих Державин. Единственный рассказ отца о юнкерской своей школе, который я запомнил, был следующий: в одно время с этим училищем существовал и основанный Елизаветою же университет, и отец сказывал, что он, лет в 14, ходил со своими товарищами на Неглинную на кулачный бой со студентами московского университета и московской славяно-греко-латинской академии, и что их и университетских, зачастую, и чуть ли не всегда, побивали дюжие, здоровенные кутейники, которые были вдвое их старше.
Отец мой родился в 1740 году, умер он в октябре 1814 года, и я остался после него, 14-ти лет, единственным сыном; братьев и сестер у меня не было.
После него жил я с родною моею теткой, которая хозяйничала и была очень умна, но совсем неразвита и, следовательно, ничего не умела сообщить мне интересного о жизни своего брата, а о матери моей, просил я ее мне не говорить, так как она жила с нею не в ладу. То немногое, что я от отца и от его современников о нем слышал, передаю здесь с благоговейным вниманием к его памяти.
Он был человек замечательный: добрый, умный и даже образованный, насколько мог быть образован человек его времени одним русским языком. Вероятно, в ранней еще молодости вышел он из своего училища, но вступил не в статскую, как бы следовало по месту воспитания, а в военную службу, по каким-либо обстоятельствам или потому, что в то время все дворяне, не исключая и самых мелких, гнушались гражданской службой, называли ее "подьяческою", - "крапивным семенем", а те, которые почему-либо не поступали в военную службу, вступали в министерство иностранных дел.
Службу свою начал отец в Ширванском пехотном полку, которым командовал тогда известный Степан Матвеевичу Ржевский, в бригаде или дивизии храброго генерала Вейсмана, и продолжал ее в 1-ую, а потом и во 2-ую турецкую войну, и по заключении Кючук-Кайнарджийского мира (1774) был отправлен главнокомандующим Румянцевым-Задунайским в качестве пристава с депутатами княжеств Молдавии и Валахии к Высочайшему двору.
Вероятно, в это время успел он сделать некоторые связи в Петербурге и сделаться известным великому князю Тавриды (здесь Г. А. Потемкин). Перед началом Пугачёвского бунта отец мой назначен был управлять разведением шелковичных червей и шелковичных деревьев в Саратовской губернии, на берегах Ахтубы, близ возникавшей тогда немецкой колонии Сарепты.
Этот край находился под главным управлением астраханского губернатора, Никиты Афанасьевича Бекетова, бывшего некоторое время любимцем Елизаветы. Отец, будучи уже капитаном в отставке, находился при осаде города Царицына и под командой полковника Цыплятьева (Иван Еремевич) с весьма немногими сподвижниками отражал осаду этой крепости Пугачёвым, который, не взяв ее, бежал.
С этой неудачной осады началось окончательное поражение Пугачева Михельсоном (Иван Иванович); злодей, взятый в плен, отправлен был графом Паниным (Петр Иванович) в Москву и там казнен. Помнится мне из рассказов отца своим приятелям, что он был послан курьером к императрице, только не знаю с известием ли о поражении Пугачева при Царицыне или о самой поимке.
Отец мой был тогда лично представлен императрице и получил от нее в подарок табакерку, наполненную червонцами; в то-то, полагаю, время князь Потемкин взял его к себе и назначил первым директором экономии новоприобретённого Крымского полуострова, т. е. вице-губернатором, в руках которого сосредоточивалось все финансовое и хозяйственное управление края.
В самый день учреждения (1782) Екатериной ордена Св. равноапостольного князя Владимира получил он Владимирский крест 4-й степени в чине надворного советника, что тогда было весьма для него лестно и по милостивым выражениям рескрипта и поздравительного письма к нему Потемкина являлось важною наградою.
Князь представлял его к 3-й степени, но этого нельзя было сделать, потому что тогдашнему губернатору был дан крест этой же степени.
Постоянное пребывание отца, было, кажется, в Перекопе, когда императрица Екатерина замышляла совершить славное свое путешествие через Киев по Днепру, в страну, ею приобретённую и уже принадлежавшую России по последним трактатам; отцу приказано было принять в Перекопе ее величество и сопутствовавшего ей римского императора Иосифа II, путешествовавшего с нею инкогнито, под именем графа Фалькенштейна.
В свите императрицы находились еще, кроме русских, австрийский посол граф Кобенцель и французский граф Сегюр; князь Потемкин, разумеется, был вожатаем.
Поместить в голой степи, разорённого войною Крыма, - государыню, ее царственного спутника и всю эту пышную многочисленную свиту была задача довольно трудная. К счастью, в Перекопе была какая-то крепость и какой-то замок, построенный еще владевшими некогда Крымом генуэзцами; на издержках останавливаться было нечего, главное не терять времени, которого назначено было не более шести недель.
Отец мой удачно воспользовался всеми потемкинскими, т. е. громаднейшими средствами: замок, или часть его, был разрушен, и огромные камни пошли на постройку небольшого дворца, мебель и уборка выписаны морем из Вены (Одесса тогда еще не существовала). Императрица провела одну или две ночи, изволила остаться очень довольна строителем, пожаловала ему драгоценный перстень и, боюсь сказать, чтобы не преувеличить, огромное, в несколько тысяч десятин земли на полуострове по выбору.
В Петербурге у отца были влиятельные приятели; он был знаком с племянником Потемкина, графом Самойловым; короток с всесильным правителем дел у князя Таврического, Василием Степановичем Поповым; нередко видал знаменитого, великого Суворова; и, когда бывал в Петербурге, находился в дружеских отношениях с близкой к Екатерине камер-фрау, Марьей Саввишной Перекусихиной; свойственница которой, Торсукова (Екатерина Александровна), была замужем за другом и соучеником его, Новосильцевым.
Часто катались они к ней из Петербурга в Царское Село, где жила летом императрица, и один раз, вместо того, чтобы привезти Перекусихиной из Петербурга заказанную ею сотню апельсинов, сами дорогой их уничтожили. В наказание за обман заставила она их ночевать в Царском Селе и на другой день везти ее в Петербург за апельсинами.
Во время своей службы женился отец в первый раз на красавице Варваре Григорьевна Паскевич; такою слыла она, и была, в самом деле, иначе императрица, проезжая через Полтаву, не пожелала бы иметь ее портрета.
Когда фельдмаршал граф Эриванский, князь Паскевич-Варшавский стал быстро возвышаться и перегонять сверстников своих по службе, между аристократами царствования императора Николая слышались часто намёки на "его будто бы темное происхождение"; иные поговаривали, что он выходец и едва ли дворянин.
Я могу сделать на это неоспоримое опровержение. Дед фельдмаршала, тесть по первой жене моего отца, имел довольно значительное (конечно, среднее) недвижимое имение в Могилевской и Полтавской губерниях; фамилия Паскевичей была не новая в Малороссийском крае. Вторая дочь его была в замужестве за Нижинским богатым греком Кромида, который имел огромное состояние в капиталах.
Другое верное доказательство, что Паскевичи были дворяне, есть то, что фельдмаршал был пажом; у нас помнили наши старые слуги, что он в коронацию Павла Петровича жил, будучи камер-пажом, у отца, в нашем московском доме. Много лет после, отыскал меня в Неаполе, как родственника, брат князя Варшавского, живший там за ранами постоянно, полковник Федор Паскевич, а несколькими годами прежде другой его брат, Степан Паскевич, в Харькове.
У меня сохраняется рядная запись, данная дедом князя Варшавского дочери его, Варваре, при выходе ее в замужество за моего отца. Она любопытна подробными вычислением икон, немногих брильянтов, жемчугов и золотых вещей, серебра, числа волов и лошадей, - одними словом, всего имущества, которое было дано ей в приданое.
Она жила с отцом моими недолго, имела дочь, которая умерла в младенчестве; но когда и где они скончались и погребены, мне неизвестно.
Второю женой моего отца была девица Алена, а по-нынешнему пожалуй Елена Александровна Раевская, близкая родственница известному в 1812 г. генералу Раевскому (Николай Николаевич).
В злой чахотке вышла она замуж; ее, при совершении обряда, умирающую, обносили кругом налоя на креслах; отец мой не хотел изменить данному слову, а она, как влюбленная до безумия женщина, не хотела возвращать его и прожила замужем всего полгода.
Впоследствии, я узнал коротко ближайшую ее родственницу Прасковью Михайловну Раевскую, которая в глубокой своей старости и в крайней моей молодости меня особенно любила. Прасковья Михайловна Раевская очень была дружна с моим отцом и по просьбе его и законной доверенности заочно, по собственному своему выбору и на свои деньги, в конце 70 годов, купила ему наше подмосковное имение, сельцо Солнышково и село Чудиново за 32000 р. ассигнациями.
Как видно, отец мой два раза тщетно искал семейной жизни и тяготился одиночеством; в служебных занятиях не могло быть у него недостатка. Во время приобретения Крыма, считалось в нем до полумиллиона татарского населения, но соотечественников, кроме служащих, почти совсем не было.
Постоянное пребывание его в Перекопе, степном и нездоровом городе; скука и удаление от родины, трудность службы, представлявшаяся ему на каждом шагу его деятельности, и всего более благоразумное опасение подвергнуться строгой, но справедливой ответственности за деспотические деяния князя Таврического, волю которого, конечно, вынужден был исполнять без прекословий, - все это заставляло его думать о переходе в другую службу или о выходе в отставку.
В последние годы его тамошней службы ему уже было за 50 лет; государыня, "любившая издали Крым", как свое приобретение и как первую станцию на замышленном ею пути в Константинополь, была 10-ю годами его старше, князь Потемкин тоже был старше его несколькими годами, - обстоятельства могли внезапно измениться, а служебные его отношения были таковы, что он нередко бывал вынужден, без всякого контроля, без всяких формальных расписок, по ордерам князя и даже по предписаниям от его имени за подписью правителя его дел, Попова, писанных часто на клочках, без номера, высылать немедленно десятки тысяч.
Долго терпел он подобный беспорядок и мысль "о падении или смерти Потемкина и о могущей последовать кончине государыни" его мучила, и действительно он не ошибся: внезапная кончина Потемкина в молдавской степи, когда он, совершенно здоровый, ехал в карете с племянницей своей, графиней Браницкой, немногими годами предупредила внезапную кончину императрицы.
К счастью моего отца, он, следуя своим предчувствиям, вышел в отставку незадолго до кончины князя, употребив все усилия, чтобы получить перед выходом из службы законную квитанцию "в отпуске значительных сумм по приказаниям светлейшего".
Возвратясь в Россию, купил он у Мансурова, в Тульской губернии село Михайловское, в котором тогда было от 500 до 600 душ и 6500 десятин лучшей чернозёмной земли. За это имение заплатил он 105000 р. асс. и не имея наличных денег, заложил его, для этой покупки, в московской Сохранной казне.
Покуда он был вдовым, одиноким и бездетным, его считали богачом, а по месту служения своего в новоприобретённом крае передовым человеком, и за ними ухаживали. Друг его, Новосильцев, имел уже тогда довольно большую семью, и бойкая его супруга рассчитывала на наследство после смерти моего отца.
Вся семья Новосильцевых окружала его всевозможными любезностями до того, что второй сын Новосильцевых был в честь его назван Николаем. В эту самую минуту, когда я это пишу, дочь этого Николая Новосильцева, замужем за Эммануилом Нарышкиными, в двух шагах от нас умирает и не может умереть на берегу Женевского озера (здесь в Веве, 1869); но для потомков этой семьи, как и для моей, предания описанной мною старины не существуют, они не дошли до них.
В царствование императора Павла отец мой начал устраивать свое новое имение и, как один из богатых помещиков в крае, находившийся в отставке в уважительном в провинции чине статского советника, был выбран Новосильским уездным предводителем.
Прямой, ретивый к делу и довольно раздражительный, он имели многие стычки и неприятности, как с дворянством, так и с местной администрацией, но это не помешало ему выдержать трехгодичный срок дворянской службы.
Главным начальником, наместником Тульской губернии, как и двух с нею соседних губерний - Калужской и Рязанской, был тогда Михаил Никитич Кречетников; в это звание, установленное Екатериной II-й в одно время с учреждением губернии, назначались лица лично ей известные, а самое название наместника выражало, что он представляет лицо самодержавного монарха.
При объезде ими городов, им подведомственных, встречали их со всевозможными почестями, поэтому и отец мой должен был встречать наместника, лично. Обозрев поверхностно присутственные места, Кречетников спросил у предводителя: - Где же у вас больница и богадельня?
- Все что ваше высокопревосходительство изволите видеть, - отвечал мой отец, - все это и больница и богадельня.
Екатерининские наместники до того иногда зазнавались, что этот же самый Кречетников жаловался императрице, косвенно или прямо, не знаю, на епископа калужского Платона, что "этот архиерей не дозволяет звонить во все колокола при его наместнических въездах в назначенную ему резиденцию".
"Согласен, отвечал преосвященный, буде если превосходительный боярин начальник прикажет стрелять из пушек при моих таковых же на мою кафедру". Кто знает теперешний Новосиль, найдет ответ нелестным, но совершенно справедливым.
Вероятно во время этой дворянской своей службы отец мой по должности иногда посещал губернский свой город Тулу в грозное царствование Павла, и в это самое время стоял там Шевичев (Сумский) гусарский полк. При Павле полки назывались именем своих шефов. Храбрый и буйный генерал Шевич (Георгий Иванович) был родом серб, из числа вызванных оттуда, при Елизавете. В этом полку служил вторым полковником Николай Васильевич Обресков и жил в Туле со своею матерью и тремя сестрами; отец мой с ним сблизился, посватался за старшую сестру, Екатерину, и на ней женился в 57 лет, а жене его было 35 лет.
Другие публикации:
- Что до раздела Польши, честь эта принадлежит не императрице Екатерине (Из записок графа Луи-Филиппа Сегюра)