Продолжение воспоминаний Дмитрия Николаевича Свербеева
Теперь следует рассказать все, что я знаю о роде моей матери. Фамилия Обресковых едва ли знаменитее фамилии Свербеевых. Обресковы владели поместьями в Ярославской губернии. Как бы то ни было, о них до Екатерины II-й не было и помину, в ее царствование сделался известным, как дипломат и дипломат замечательный, Алексей Михайлович Обресков, прославив себя будучи посланником в Константинополе и просидевший там 7 лет в Эдикульской башне.
Тяжкая неволя у турок не могла не обратить на Обрескова особенного внимания Императрицы, и она великодушно вознаградила не только его и его семью, но и всех его родственников. Он умер в чине действительного тайного советника и оставил своим сыновьям от первой жены, гречанки, значительное недвижимое имение, пожалованное ему государыней за его долговременную и многотрудную службу.
После него осталось от первой жены гречанки трое сыновей и одна дочь. Старший и лучший из первых трех был Петр Алексеевич, бывший секретарем князя Безбородки.
Он был женат на вечно юной красавице Елизавете Семеновне Волчковой. Этот Обресков умер в конце 1813 года, а вдова его, в 1815, уже 50 лет от роду, но все еще красавица, вышла за 35-тиленяго красивого и храброго генерала, князя Хилкова (Степан Александрович), и прожила до глубокой старости, сохраняя все привычки, кокетство и претензии на туалет молодой женщины.
Второй, Михайло Алексеевич, известный тем, что он был любезник до глубокой старости, был директором департамента внешней торговли. Третий сын, Иван, отличался вечным движением с места на место; все были от него без ума и все его любили. Я теперь еще помню, какую весёлость вносил он в наш невеселый дом во время моего детства, хотя появление его никогда более часа не продолжалось.
Он с необыкновенной быстротой рыскал по городу в ямской карете, заложенной по обычаю четверкой, и всегда говаривал, что лошади везут его стремглав оттого, что надеются от него убежать. Этот Обресков умер в 1813 году холостым, в чине генерал-майора, во время похода.
Дочь дипломата, Екатерина Алексеевна, замечательна разве тем, что умерла в наше время предпоследней фрейлиной времен Екатерины II. Она была 1-ro выпуска из Смольного монастыря вместе с родной моей тёткой, Марьей Васильевной. Здесь же припомню только одно, что я видал этих двух "монастырок", в начале 1840-вых годов, и что обе старушки пренаивно называли друг дружку Машенькой и Катенькой.
Родной мой дед по матери, Василий Иванович Обресков, был двоюродным братом дипломата-узника и, вероятно, по его покровительству служил, хотя и недолго, в гвардии.
Сколько мне известно, он, подобно деду моему по отцу, находился под башмаком у своей супруги, моей бабушки. Обе они, мои бабушки, были барыни самостоятельные. Бабка по матери была урожденная Ермолова, дочь весьма богатого помещика Симбирской губернии, Фёдора Ивановича, жившего еще при Петре Великом и скрывавшегося от службы в "не тех", на которую по закону призывались volens nolens (волей-неволей) все дворяне, так что он, до глубокой старости, каким-то непонятным случаем прожил в "не тех", а по нашему, в "недорослях из дворян".
Екатерина II даровала права и вольности дворянству, т. е. позволила ему служить и не служить, и так, при ней он очутился правым, но положение его все-таки было неловкое, и потому, когда императрица изволила шествовать в Казань и проезжала мимо его значительного имения, села Чернавского, в Симбирской губернии, то приятели "старика-недоросля" или губернское начальство нарочно назначили его дом на большой дороге местом отдохновения императрицы.
Хозяин пал перед ней на колени, она пожаловала ему ручку, и дети его пошли служить без страха и упрека. Я теперь, чтобы не спутаться, займусь Ермоловыми, а от них перейду к Обресковым.
О прадедушке моем, Фёдоре Ивановиче, рассказывала тетка моя, а его внучка, Марья Васильевна, что он, несмотря на все свое великое богатство, ходил летом в китайчатом зипуне, а зимой в нагольном тулупе, сам выдавал счетом сальные свечи, а бесчисленным своим внукам и внучкам, в день их именин и рожденья, выдавал по медному пятаку; когда же внучки его долго по вечерам засиживались, то приходилось им освещать свои вечера лучинками.
У него было два сына, Александр и Нил; первый, прослужив где-то недолго, за свое богатство, простоту и доброту были выбран в симбирские губернские предводители и чуть ли не 15 трёхлетий пробыл в этом звании, отличаясь широким и неприхотливым хлебосольством и великим искусством удить рыбу.
Я его как теперь вижу и маленькую бойкую его супругу, урожденную Янову, которая и в 1818 году не терпела чепцов, а повязывала голову платочком. Брата его, Нила Фёдоровича помню я только потому, что он носил какой-то рыжий парик и все рассказывал о своей курьезной куда-то поездке.
Кроме моей родной бабки, Обресковой, была у них еще одна сестра, Марья Фёдоровна Кикина, мать статс-секретаря Петра Андреевича Кикина. Многочисленное потомство обоих братьев Ермоловых населило всю Симбирскую губернию; от их вышедших в замужество дочерей пошли там и Топорнины, и Чемадуровы, и Тепляковы, и Филатьевы и, наконец, Языковы, на имени которых с удовольствием можно остановиться.
Поэт Языков (Николай Михайлович), его старший брат Петр, а также глубокий "мыслитель про себя", мой приятель Александр Языков и сестра их (Екатерина Михайловна), суть лучшие представители этого колена Ермоловых. Над всем же этим родом гигантом высится родственный им всем, а поэтому и мне, великий боец Бородина и Кульма, по преимуществу хитроумный, Алексей Петрович.
Покончив с многочисленным племенем Ермоловых, я должен теперь рассказать о семье моей матери.
Бабушка моя, Анна Фёдоровна, жила в Москве в большом почете и уважении, и хотя имела весьма ограниченное состояние, проживая всего 3000 р. в год ассигнациями, однако принимала весь город и лиц самых почетных, для которых, за карточным столом, исключительно подавались восковые свечи, для всех прочих ставили на стол сальные.
Старшего моего дядю, ее сына, Александра Васильевича Обрескова, удалось мне видеть раза 2-3 в моем детстве. Всю свою жизнь провел он в переездах с одного места на другое в военной службе; то был инспектором кавалерии, то начальником Черноморской линии и потом военным губернатором в Выборге, умер в конце 1811 года генералом от кавалерии, в Александровской ленте, и, что довольно удивительно, служа с ранней молодости в продолжение трех царствований, не был ни в одном сражении.
Другой брат его, Николай Васильевич, был камер-пажом при Екатерине, в ранней молодости осчастливлен был любовью одной фрейлины, кажется Пассек. Государыня приказала ему на ней жениться, но он из послушания к матери уклонился, и за то удален был из гвардии.
Николай Васильевич отличался ловкостью, красивостью, необыкновенным остроумием и ухаживаньем за прекрасным полом. Находясь в отставке в Москве, вел большую игру. Было время, что в этом городе люди весьма порядочные, пользующиеся уважением общества, явно составляли компанию игроков, и так как они всегда имели большие деньги и держали банк сообща, то эта их компания находилась постоянно в выигрыше, и, странное дело, такое поведение никем не почиталось безнравственным.
После Тильзитского мира и неудачного для нас Аустерлицкого сражения, Россия, с величайшими усилиями начала готовиться к новой войне с Наполеоном, и в 1807 году был объявлен "манифест о вооружении чрезвычайной милиции".
Я помню, еще ребенком, какое-то необыкновенное по этому случаю волнение даже в нашем доме. Для милиции надобно было еще открывать дворянские выборы, и поэтому составилась большая партия, чтобы свергнуть бывшего тогда губернским предводителем дворянства князя Дашкова (Павел Михайлович), который почему-то многим, и особенно людям пожилым, был неугоден.
Князь Дашков, судя по тому времени, казался, вероятно, слишком молод для такого поста; зато он получил необыкновенное образование под руководством матери, способствовавшей Екатерине II взойти па престол.
Княгиня Дашкова (Екатерина Романовна) была не только сама писательница, но и президент академии, а упомянутый ее сын довершил образование в Англии и получил степень доктора от Эдинбургского университета, но московская партия русских патриотов "его свергла", вероятно, как новатора и прогрессиста, и он после такого поражения с горя тотчас занемог и умер.
На место Дашкова выбрали Николая Васильевича Обрескова, и мой отец, несмотря на мучившую его подагру, по родству с Обрезковым, желая его поддержать, согласился пойти в уездные предводители в Серпухове.
Во время этих выборов, меня в первый раз, поразила одна замечательная личность так, что она и теперь сохранилась в моей памяти: то был не раз приезжавший к отцу для каких-то совещаний адмирал Николай Семенович Мордвинов, который был тогда выбран в губернские начальники милиции и долго-долго, до половины царствования императора Николая, отличался ярым патриотизмом и резкой правдивостью.
По смерти его прошел слух, что ему известны были замыслы декабристов и что он стоял "у них за ширмами наготове", но об этом после.
Обресков, во время своего предводительства, умел понравиться пребывавшей в Твери великой княгине Екатерине Павловне и часто туда к ней из Москвы ездил. Вероятно, по ее влиянию назначен был в 1809 году московским гражданским губернатором. Ему выпал жребий прослужить в этом звании весь 1812 год и в 1813 восстановлять порядок в губернии. Об этом также буду говорить подробно в свое время, когда дойду до грозного нашествия.
Я решительно ничего не могу сказать о моей матери, которая прожила всего 4 года замужем за отцом моим и оставила меня полутора года. Она умерла родами в 1801 году, в феврале месяце, вторым сыном Яковом, которого вместе с нею похорони ли, я же родился 8 сентября 1799 года в московском нашем доме на Арбате.
Отец мой так был обрадован появлением на свет сына в дни своей старости, что тотчас после родов жены ночью пошел пешком в церковь Сименона Столпника на Поварской и, разбудив священника, упросил его отслужить молебен патрону моему Дмитрию Ростовскому. Это тем более для меня памятно, что вообще служение молебнов, всенощной и пр. не было в привычках моего отца.
Мне неизвестно, почему и когда именно отец мой стал масоном или мартинистом; о том, что он принадлежал к этому ордену, узнал я только после его смерти.
По кончине Екатерины, преследовавшей братьев ордена, при Павле I-м масонство опять возникло. Орден этот, для распространения своего учения, рассылал по губерниям деятельных своих сочленов и возлагал на них "обязанность открывать масонская ложи в губернских городах".
Основатели носили звание "великого мастера ложи"; такими были: в соседнем с нашим имением городе Орле мой отец, Петр Петрович Тургенев в Симбирске, Захар Яковлевич Корнеев в Харькове, Гамалея в Туле и т. д.
Из всех товарищей по масонству моего отца помню я троих: сенатора Ивана Владимировича Лопухина, жестоко гонимого Екатериной II и орудием ее преследования в Москве - главнокомандующим князем Прозоровским.
Лопухин известен был беспримерным нищелюбием: имея обычай ежедневно гулять пешком по городу, он обыкновенно брал на раздачу нищим несколько рублей и часто за недостачей отдавал свои носовые платки. У него никакого не было порядка в доме; состояние его было расстроено; холостой и бездетный, чтобы жить сколько-нибудь порядочно, прибегал он к частым займам у своих братьев масонов и никогда не отдавал.
Вторым товарищем по ордену был Петр Илларионович Сафонов, служивший при Екатерине полковником гвардии, при Павле - губернским орловским предводителем, женившийся для поправления своих расстроенных дел на Анне Герасимовне Савиной. В этом Сафонове, назначенном ко мне опекуном, не сохранилось, кажется, и следов благотворного, в некотором отношении, масонского учения.
Он был весь проникнут и пропитан своим достоинством, имел своих живописцев, музыкантов, певчих; лакеям у него не было числа; сад у него был стриженый; стаи борзых и гончих и полуголодные и полуодетые ловчие выбивали озимые зелени помещичьи, крестьянские и однодворческие без разбора; зато говорил он всегда пышно, красно, а при случае, для приезжего издалека гостя, сколько-нибудь грамотного, не забывал прочитывать какую-то оду на Благовещенье, когда-то им сочиненную по образцу Хераскова.
Третьим братом по масонству моего отца был, тоже сосед по Михайловскому, Василий Васильевич Артемьев, отец которого был не из дворян, а из каких-то приказных.
Этот, был человек "поживее"; бросив в первом офицерском чине военную службу, он весь погрузился в химию, но, как масону, такой науки ему было мало, и он стал изучать Парацельса и предался алхимии, завел у себя лабораторию, добиваясь, подобно другим, открыть философский камень и составлять золото.
Помимо тайных своих занятий, он занимался и медициной и у многих по соседству славился своим врачеванием; другие же уверяли, что он морил своих пациентов, как мух. В старости он спился, но и в таком положении пользовался особенным уважением людей, которые впоследствии сделались государственными сановниками, так например, граф Сергей Степанович Ланской часто навещал его деревенское уединение.
Артемьев также был назначен ко мне опекуном, но, подобно Сафонову, поленился заняться моими делами, а я, с первого же года, т. е. с 15-тилетняго моего возраста, позаботился и совсем отделаться от своих опекунов.
Упомяну и о моем третьем, богатом рязанском помещике Петре Николаевиче Дубовицком. Он служил в Крыму под начальством моего отца; это был человек своего рода замечательный и совершенно противоположный двум упомянутым прежде личностям; природный ум его отличался беспощадной логикой, и потому он был человек практичный до мелочи, и потому был беспощадный, отъявленный враг масонов и всегда разделял их на два сорта: на "братьев-братиков", которые брали и никогда не отдавали, таких он называл умными, и "братьев-датиков", которые всегда давали, и этих называл дураками.
Впрочем, старик Дубовицкий недаром был озлоблен против масонов: они погубили его единственного сына (Александр Петрович). Подчинившись влиянию самых ревностных деятелей этой секты, он весь предался какой-то странной религиозной мании и еще при отце одичал совершенно и жил не столько в обществе людей, сколько с духами.
Чтобы как-нибудь развлечь сына, отец женил его поневоле, уже довольно взрослого, чуть ли не под 30 лет, на молодой, красивой девушке из семейства Озеровых (Мария Ивановна), но это его не спасло: бедная женщина прожила недолго, оставив ему сына и двух дочерей.
Мистик Дубовицкий дал им самое оригинальное воспитание; дочери, хорошо образованные, хотя и отдаленные от всякого общества, начали изучать медицину и особенно повивальное искусство: для усовершенствования своих познаний сего рода долго жили они в Париже и никогда не были ни в одном театре. Сын (Петр Александрович Дубовицкий) пошел также по медицинской части, получил докторство и долго был президентом медико-хирургической академий и очень недавно умер.
Сам Дубовицкий кончил жизнь весьма дурно: он удалился в Елецкое свое имение и начал созывать к себе своих и соседних крестьян на какие-то молитвенные беседования, им проповедовал и давал обеды, называя их "трапезами любви".
Об этом узнали власти и донесли правительству; после долгих и безуспешных увещаний "обратиться от своих мистических заблуждений на истинный, правильный, общий путь", его заточили, невзирая на сильные протекции, в Соловецкий монастырь, там, кажется, он и умер.