*
Хриплый собачий вой я услышал издали. Это батин Карай надрывался. Впрочем, не батин теперь уже, а мой. Косматая жилистая зверюга, сопровождавшая меня на охоте и не знавшая страха, за последние три года малость испортилась нервами. Нет, зверя пёс по-прежнему выслеживал и дом охранял исправно (было б от кого), но в иные моменты нападала на него настоящая собачья истерика, и Карай мог драть горло часами напролёт. Я точно знал, что ничего хорошего этот вой не предвещает.
– Хорош горло драть, – урезонил я пса, входя в калитку.
Тот мигом заткнулся на полуноте и облегчённо завилял хвостом. Я зашёл в избу, сдёрнул с гвоздя двустволку и патронташ. На улице отвязал Карая, который нетерпеливо заплясал вокруг меня.
– Идём ночевать в гости, – сообщил я псу и вышел за калитку.
Потапыч времени даром не терял и, пока я ходил к себе, он раздул самовар и собрал на стол незатейливый ужин из варёной картошки и солёных огурцов.
– Ты будто праздновать собрался, – заметил я, входя в кухню.
– Ну, праздновать – не праздновать, а ночь нам предстоит непростая, – рассудил старик. – Надо подкрепиться и иван-чая попить для бодрости.
– Может, обойдётся ещё? А, Потапыч? – я без особой надежды выглянул в окно.
– Зря надеешься, – ехидно заметил дед. – Может, она и рассосётся со временем, эта ваша номаль, но не сегодня.
Я вздохнул. Крыть было нечем.
Первое время никто из нас не понимал, насколько всё серьёзно. Ну, ходят какие-то людишки, народ расспрашивают, ясно, что о своих беспокоятся, а нам что за дело? У нас свои дела. Лето же, у всех своих забот полон рот в саду-огороде. А вот когда вояки наши деревеньки с приличным куском леса кордоном обнесли да нас всех под арест посадили, мы крепко призадумались: а за что? Неужели за пропавшую бригаду?! Да что ж такого в ней особенного было и куда она подевалась? Не в болотах же Гнилого леса дружно утопла.
А чуть погода стали мы замечать подозрительную суету в низинке у леса. Какие-то люди в странных костюмах ходят, приборы какие-то с собой таскают. Пашка их сразу «космонавтами» окрестил. Мол, эти в скафандрах своих опять у Гнилого леса шастают, космонавты, мать их. То ли ищут чего, то ли замеры какие-то делают.
Вот тогда и пошли гулять по нашим деревенькам слухи одни фантастичнее другого. Что якобы бригада пропавшая не из монтажников состояла и не собирались они мобильную связь в районе налаживать, а занимались чем-то другим. И в результате своих непотребных занятий не только сами сгинули, но и всех нас под монастырь подвели. А уж когда Пашка на охоте первого чудика подстрелил и в Вешняки приволок, народ совсем покой потерял. Чудика, правда, вояки тут же забрали и, собрав нас, охотников, разъяснили, чтобы мы таких образин не в деревни тащили, а к ним на кордон. За вознаграждение. Так и повелось. Мы им чудиков, они нам – патроны и продукты. За чудиков, кстати, щедрее и охотнее всего платили, чтобы, видимо, мы рты на замке держали. Да только бздёх в штанах не удержишь.
Не прошло и пары месяцев, как мы познакомились с тем, из-за чего нас всех под кордон загнали. Во всём великолепии познакомились, надо сказать. И с заревом, полыхающим ночами над лесом, и с гулом, что сотрясает окрестности, и с шарами, возникающие прямо из ничего. И особенно с теми, что пришли после всего этого. Именно в то время к нам и прибился Дениска. Забрёл в деревню после ночи, когда все шары впервые увидели. Мы тогда нескольких человек своих не досчитались. А Дениску наоборот нашли. Испуганного, грязного и оборванного, лежавшего в кустах прямо под забором Потапыча. Первые дни он ото всех шарахался. Еле со стариком уговорили его в дом зайти. Потом, спустя неделю, маленько опомнившись, малец нам скупо сообщил, что приехал с родителями на отдых в лес, а ночью земля начала трястись, гудела и жужжало что-то возле палатки. Дальше видать малец с перепугу не помнил ничего, потому что повторял лишь, что искал в лесу маму с папой и никак найти не мог. По нашим прикидкам, блуждал бедолага по Гнилому лесу не меньше месяца. Отощал сильно, даже вроде слегка умом повредился, но помаленьку оттаял, пришёл в себя…
– Деда, смотри! – воскликнул Дениска, сидевший у окна.
Мы с Потапычем невольно подались вперёд. Зрелище нам открылось великолепное и жуткое одновременно. Небо, успевшее порядком потемнеть за то время, что мы ужинали, теперь освещалось белёсым заревом, поднимавшимся над лесом.
– Вот они, бездны-то адские как распахиваются, упаси нас, Господи! – пробормотал старик, торопливо осеняя себя крестным знамением.
– Деда, я боюсь, – прошептал мальчонка, отползая от окна к Потапычу за спину.
– Не бойся, внучек, не бойся! Бог не выдаст – волк не съест.
– На Бога надейся, а сам не плошай, – буркнул я себе под нос как бы возражая старику и подвинул ружьё поближе.
Белёсое зарево над лесом разгорелось так, что разогнало ночную тьму над деревней. Небо стало мёртвенно-бледным, как брюхо дохлой рыбы. Затем стало медленно гаснуть, стягиваться до бледного туманного облака, ритмично пульсирующего над Гнилым лесом. К этой пульсации добавилось нарастающее жужжание, словно к нам приближался рой пчёл или прожорливой саранчи. Этот звук расползался повсюду, окружал, проникал внутрь, пока ты сам не начинал вибрировать ему в такт. Мерзкое ощущение, и я никак не мог к нему привыкнуть. Будто в муравейник задом сел, и по телу суетливо ползают полчища мелких насекомых. Вдруг назойливый звук отступил, стянулся к одной невидимой пока точке и вскоре оформился в небольшой, размером с футбольный мяч, светящийся ровным голубоватым светом шар.
– У-у, окаянный! – Потапыч задёрнул занавеску и отошёл от окна. – Полезай-ка ты, Дениска, под стол.
Малец мышью юркнул вниз и затих под столешницей. Туда же из сенцов на брюхе приполз и Карай. Они оба до смерти боялись этих шаров.
Окно за занавеской осветилось синеватым ровным светом так, что стали видны ромашки на ткани. Холодные блики легли на самовар, стоящий на столе, и наши с Потапычем лица, превратив их в уродливые маски. Я заметил, что старик беззвучно шевелит губами, читая молитву.
Шары эти сперва никто не считал чем-то опасным. Летают себе медленно в воздухе, потом – хлоп! и пропадают бесследно. Если на них долго пристально не смотреть, то ты для них вроде и не существуешь. Но заглядишься – и шар начинает как бы пританцовывать и приближаться к тебе. Наши называют это «танец смерти», после того, что с Колькой Кривым приключилось. Тот, конечно, по пьяни и дури своей погиб, но на остальных жути нагнал. Неделю он пил беспробудно, а в страшную ночь решил протрезветь. Выполз с похмела на крыльцо ночным воздухом подышать, а тут как раз шары! И Колька то ли с бодуна их за глюки принял, то ли не сообразил сразу схорониться. Уставился, как дурной. А шар подлетел поближе и вдруг ощетинился, загудел. Кольку, орущего дурниной, приподняло над землёй, сплющило и как будто втянуло в шар. И всё исчезло. Спустя два дня вернулся наш выпивоха, да только уже не Колька это был вовсе.
– Ныне, и присно, и вовеки веков. Аминь, – донёсся о меня шёпот Потапыча.
Старик скупо перекрестился, окончив молитву. Синеватый свет метнулся в сторону от окна, пропал, погасив холодный отсвет в кухне. Стало с непривычки очень темно.
– Не любят они всё же молитвы-то, – торжествующе заключил Потапыч, заставив меня скептически усмехнуться.
Я осторожно отодвинул занавеску, готовый ко всему, выглянул на улицу. Темнота. Лишь над Гнилым лесом по-прежнему пульсирует туманное облако света. Там, на кордоне, его тоже хорошо видно, значит, завтра понаедут, будут опять по окрестностям рыскать. «Неспроста они тут лазят, – всегда ворчал Потапыч. – Сами в Гнилом лесу какие-то бездны отрыли, а теперь закопать не могут. Зря что ли лес Гнилым-то прозвали? Не только за болота. Тут издавна чудилось да водило, да люди со скотом пропадали».
Я собирался было опуститься на табурет, когда Карай, осмелев, вылез из-под стола с глухим урчанием. Рука автоматически стиснула ружьё. Я снова приник к окну, ожидая любого подвоха. Что-то шевельнулось во мраке у кустов сирени. Какая-то неуклюжая неясная фигура. Сердце ёкнуло в нехорошем предчувствии. Тут же Карай залился звонким злобным лаем. Фигура, пошатываясь, пересекла двор и направилась к дому.
– Чего там? – громким шёпотом спросил Потапыч, приникая к окну.
Совершенно некстати вспомнилась покойница-бабка, как стращала она меня маленького: не глядись ночами в окно-то, сумеря утащит. Я еле подавил крамольную мысль напомнить об этом Потапычу. Раздирает меня шутить, когда вовсе не до шуток.
Череду сумбурных мыслей прервал резкий стук в дверь. Мы со стариком аж подпрыгнули от неожиданности, а Дениска испуганно ойкнул и завозился под столом. Зато Карай, реабилитируясь за недавнюю трусость, зашёлся таким громким лаем, что зазвенела посуда в серванте.
– Чего это? Кто это? – растерялся Потапыч, вертя головой.
– Мужики… Откройте… – раздалось из-за двери. – Это я… Пашка…