Мы со стариком переглянулись. Всякие гости к нам среди ночи заявлялись, но Пашку мы точно не ждали. Оказался ночью во время аномалии вне дома – считай, покойник. Пашка, если живой, так дома должен быть. А если к нам в дверь среди ночи ломится, то вряд ли это Пашка.
– Пойду и пристрелю на всякий случай, – сказал я, делая шаг к двери. Ситуация начинала действовать мне на нервы.
– Погоди, – Потапыч ухватил меня за рукав. – Не перекрут это, сам ведь понимаешь. Может, Пашка и есть?
– Да откуда? – взорвался я. – Пашка давно дома должен быть. А если ночью шастает, то нифига это не Пашка! Кто знает, какую нечисть ещё эта аномалия делать может?!
– Да Пашка, Пашка я, – запричитало хриплым голосом из-за двери. – Христом клянусь, я! Не губите, мужики, пожалейте! Тут шары летают, мать их растак! Чудом сейчас с одним разошёлся.
– Да пустить его уже и всё тут, – объявил Потапыч и поковылял к двери.
Я запалил фитиль керосиновой лампы, прикрутил колёсико на минимум, чтобы огонь едва теплился, и накрыл стеклянным колпаком. В тусклом мерцающем свете на пороге сенцов показался Пашка Силантьев, грязный как чёрт и бледный как покойник.
– Мне б сейчас выпить, –всхлипнул он, грузно опускаясь на табурет.
– Чаем только богаты, – развёл руками Потапыч.
– Ты какими судьбами здесь? – спросил я. – Почему не дома?
– Не доехал, – ответил тот, наливая чай в кружку.
Услышав это, старик удовлетворённо хмыкнул.
– Да как же ты мог не доехать-то? – удивился я. – Времени до темноты было достаточно.
Пашка затряс головой, хлебнул чай и, утерев рот тыльной стороной ладони, произнёс:
– Я тоже думал, что достаточно. Да только как к Гнилому лесу по тропе стал спускаться, увидел этих, «космонавтов». Ходят у леса, рыщут чего-то. Меня они не видели, я далеко от них был. Схоронился за кустом, решил посмотреть, чего они там творят. Около часа они там шарились, аномалии свои искали. Я решил уже в объезд ехать.
Я понимающе кивнул, потому что сам не раз во время вылазок к лесу натыкался на эти отряды. И всегда их пятой верстой обходил. Во-первых, местных они во время своих обследований не жалуют. Во-вторых, нам они тоже как кость в горле сидят, поэтому лишний раз встречаться желания не возникает.
Пашка снова припал к кружке с чаем, залпом допивая остатки.
– Дядь Паш, а дальше-то чего было? – спросил Дениска, выбираясь из-под стола.
– Ну, вот стою я, значит, за кустом, прикидываю, что надо бы разворачиваться и в объезд пилить, хоть это и крюк приличный. Но сами знаете, любая кривая короче прямой, на которой генерал пасётся. И вдруг земля под ногами загудела. Как колокол. У меня аж уши заложило. Гляжу, а тех, у леса, всех до единого над землёй приподняло. Висят они в воздухе, дёргаются, ну точно космонавты в космосе. И тут их как разом шибануло об землю! – для пущей достоверности рассказанного Пашка со всей дури саданул кулаком по столу, отчего усевшийся рядом со мной Дениска испуганно подскочил.
– Мальца не пугай, – осадил я рассказчика.
– Меня самого словно ветром подхватило и о землю шандарахнуло так, что искры из глаз полетели. И тут же стемнело.
– Мда… Шибко тебя, видать, шандарахнуло, – изрёк Потапыч и задумчиво поскрёб подбородок.
– Нет, Потапыч, я сознания не терял. Кувыркнулся через задницу и сразу на ноги поднялся. Тут другое что-то. Светло было и разом стемнело. Будто свет погасили.
Мы со стариком обменялись недоумёнными взглядами, прекрасно помня, что темнело как и всегда, постепенно. Или у Пашки таки в голове помутилось, или у леса аномалия время исказила.
– Только темно недолго совсем было, – продолжил свой рассказ наш ночной гость. – Из леса неожиданно столбы света поднялись. Тянутся к небу и чуть подрагивают, словно чьё-то сердце пульсирует, и тишина такая, аж жуть. А главное, свет как будто манит к себе. Не хочешь, а ноги сами туда идут. Я чуть было не попался. Даже пару шагов к лесу сделал. Только Господь уберёг, мне под ноги мой велосипед попался. Я в нём ногами запутался, полежал на земле, прочухался немного. А потом, мужики, зажужжало, как обычно это бывает, и из воздуха стали шары возникать.
Услышав про шары, Дениска прильнул ко мне всем телом и затаил дыхание.
– Чудом я уцелел, мужики, одним только чудом, – продолжал вещать Пашка. – Со всех сторон они были. Один прямо передо мной надулся! Гнался за мной, пока я в яму не свалился в темноте. Так и пролежал там незнамо сколько, пока те не улетели. А когда осмелел да вылез, то понял, в какой яме спасся, когда кресты кладбищенские разглядел.
Выговорившись, он замолчал, устало опустив голову. Со стороны казалось, что Пашка дремлет.
– Много, говоришь, их было, вояк этих, у леса? – спросил Потапыч немного погодя.
Пашка встрепенулся. Взъерошил и без того косматые волосы и ответил:
– Много. Десятка два, не меньше. Всех до единого их аномалия пришибла.
– Беда… – вздохнул дед. – Полезай-ка ты, Дениска, на печь да сиди там тихо.
Я положил ружьё к себе на колени, понимая, к чему клонит старик. Раз «космонавтов» всех аномалия накрыла, то в полку перекрутов прибыло, значит, полезут теперь отовсюду – только держись. Откуда-то издалека донёсся истошный крик, следом грянул выстрел. Карай в сенцах нервно залаял в ответ.
– Мамочки… – отозвался Дениска с печи.
– А ну-ка, Пашка, держи вот оружие, – Потапыч извлёк из-за печи вилы и вручил их ему. – Поди винтовку свою там, у велосипеда бросил, когда от шаров утекал.
Тот хмуро забрал у старика вилы. На его лице читалось явное сожаление об утраченном арсенале, но в нашей ситуации и вилы были лучше, чем ничего.
– А я топоришко, пожалуй, прихвачу, – пробормотал старик.
– Полезал бы ты со своим топоришком на печь к Дениске, – буркнул я, пристально вглядываясь в ночь за окном.
– Поговори мне ещё, – беззлобно осадил меня дед. – Повоюю чутка.
Белёсое зарево всё также висело над лесом, пульсировало, то угасая, то вспыхивая вновь. Снова где-то далеко грянул выстрел, и я невольно вздрогнул, понимая, что стреляют не по шарам. А потом увидел его…
Перекрут стоял у яблони – не вдруг-то и заметишь. Только глаза тускло поблёскивали всё тем же белёсым светом, что светился над лесом. Его бесчеловечно изуродованная, искорёженная аномалией фигура была почти неразличима в темноте. Карай, учуяв гостя, глухо заворчал, одновременно боясь и угрожая ему: не подходи, мол, я тебя хоть и боюсь, но в драку всё равно полезу.
Перекрут точно чего-то ждал. Не исчезал, но и не пытался напасть.
– Не нравится мне это, – пробормотал я. – Чего он выжидает?
– Да пристрели ты его! – посоветовал Пашка.
– Нет. Темно и далеко. Боюсь промахнуться, а зря патроны тратить жалко. Пригодятся.
Искорёженная фигура всё также маячила под яблоней, почти сливаясь с корявым стволом.
– Мамочки! – всхлипнул на печи Дениска, и следом за ним чертыхнулся Потапыч.
Я оглянулся в тот самый момент, когда посреди избы засеребрился воздух, возвещая о прибытии непрошенного гостя.
– Принесла-таки нелёгкая, – вздохнул старик, поудобнее перехватывая топор.
Призрачная фигура обретала всё более осязаемые черты, и по мере этого меня, да и остальных тоже охватывали всё большие изумление и растерянность.
– Матерь Божья, Пресвятая Богородица, – прошептал Потапыч, опуская приготовленный топор.
Мы с Пашкой застыли изваяниями, уставясь на невысокую нещадно скрученную фигурку. Зато наш гость не терялся. Резво для такого уродца шагнул к Потапычу и повис на руке, сжимающей топор. Мир застыл, и я, будто попав в вязкую грязь, никак не мог заставить себя пошевелиться. Я слышал истошный крик старика, полный боли. Слышал утробный лай Карая, никак не решающегося напасть на врага. Первым опомнился Пашка. Издав нечеловеческий вопль, кинулся через избу, подняв вилы, как дикарь-охотник. Своё оружие он вонзил в перекрута сверху вниз, пронзив того насквозь. Мир содрогнулся и отмер, дав мне свободу.
– Деда… – плакал навзрыд Дениска, свесившись с печки.
Я подскочил к старику, медленно осевшему на пол. Заглянул в его бледное, искажённое болью лицо.
– Достал-таки меня, гадёныш, – прохрипел дед. – Руку мне ухватил. Крутит… Резать придётся, слышишь? Резать, пока меня всего не скрутило. Не хочу так-то помирать… Хочу человеком и по-человечески…
С печи испуганно завопил Дениска. Мы с Пашкой обернулись, и очень вовремя. На пороге сенцов застыла корявая фигура, по которой пробегали ещё серебристые блики.
– Мама… – прошептал мальчик, забиваясь в дальний угол.
В искорёженном теле нашего очередного визитёра едва угадывалось что-то человеческое. Худые ноги были неестественно вывернуты, причём правая была сильно вытянута, а левая – надломлена в колене, из-за чего всё тело кривилось набок. Талии почти не было: какая-то страшная сила стянула её в тонкую полоску кожи, на которой неизвестно как держалась верхняя, довольно массивная часть туловища. Грудную клетку, наоборот, раздуло. Сквозь прорехи в грязной одежде виднелись плоские, свисающие вниз груди. Тонкую, сильно вытянутую шею венчала голова, сплюснутая сверху и растянутая в стороны. На уродливом, с лягушачьими чертами лице в сильно запавших глазницах поблёскивали белёсыми искорками глаза. Так близко живого перекрута я видел второй раз, и моё тело содрогнулось от отвращения.
– Мамочка… – тихо всхлипнул на печи Дениска.
Покачнувшись в сторону, перекрут шагнул через порог. Вот тут уж я не стал теряться и медлить. Выстрелил навскидку – любой охотник обзавидовался бы. Искорёженное лягушачье лицо смялось, превращаясь в кровавое месиво. Тело перекрута покачнулось и рухнуло на пол.
– Держи ружьё, – сказал я Пашке. – Будешь оборону держать, пока я Потапычем занимаюсь.
Я склонился к старику, корчащемуся на полу избы.
– Тесак… в серванте, в ящичке… – простонал Потапыч, тараща в потолок глаза.
Я кинул короткий взгляд на его руку. Кисть уже скрутила неведомая сила, вывернув пальцы под немыслимыми углами. Потапыч охал и стонал, испытывая нечеловеческие муки, из уголков глаз по щекам катились слёзы.
– Потерпи, сейчас станет полегче, – пообещал я, вытаскивая из брюк ремень.
Перетянул старику руку выше локтя, сходил за тесаком. От предстоящего меня мутило и нестерпимо хотелось опрокинуть стакан, чтобы слегка притупить мысли и чувства, но такой роскоши у нас не было.
– Как он меня резво ухватил, – простонал Потапыч, когда я снова склонился к нему. – Шельмец! Не думал я раньше, что у них дети нарождаться могут…
– Аномалия не щадит никого, – ответил я, хотя сам впервые видел маленького ребёнка у перекрута, а в том, что перекрут, напавший на старика, был ребёнком, я ни секунды не сомневался.
Из наших, деревенских детей, ни у нас, ни в Вешняках никто в аномалию не попадал. А значит, этот малец, что Потапыча ухватил, явно из ихних, перекрутовых детёнышей. А коли так, то наплодится их может тьма, и все на нас попрут.
– На вот, Потапыч, закуси, – я протянул старику деревянную ложку.
Из сенцов грянул выстрел: это Пашка исправно держал оборону. «Мама… Мамочка…» – скулил на печи Дениска. Карай поскуливал ему в тон. Я старался не думать о том, что делают мои руки и видят мои глаза.
Окровавленную культю я прижёг головнёй из печи. Благо, огонь не угас до конца и ещё теплился на почерневших головешках, пробегая ярко-красными всполохами по углям. К тому моменту Потапыч, к счастью, был уже в глубокой отключке. Пашка продолжал отстреливать поваливших к нам незваных гостей, костеря на все лады и перекрутов, и аномалию, и военных с их изысканиями. Потапыча я аккуратно переложил на лавку, укрыл одеялом и, прихватив вилы, поспешил на выручку товарищу. Тот, войдя в раж, отстреливал перекрутов с крыльца. Ни дать – ни взять, деревенский Рэмбо. Уложил штук шесть, пока я с дедом возился.
– Сменить тебя? – спросил я.
– Я не устал. Размялся малость. Потапыч там как?
– В больницу бы его надо. Я ж не хирург. Сделал, что смог. Если к утру не помрёт, на кордон его, к воякам надо. У них, поди, с медициной получше.
– Вроде светает, – Пашка кивнул на небо.
Ночная тьма на нём сменялась предутренней синью. Белёсое зарево над лесом угасло. Может, на неопределённое время, может, до следующей ночи – кто знает.
– Кажется, выстояли ночь, – произнёс я.