Приехали ребята. С женами, конечно. Видно было, что Сережка с Маринкой в контрах - друг на друга не смотрят, подчеркнуто друг с другом не разговаривают. Со стороны, честно, забавно на это смотреть - котята просто. Еще пофыркивают и лапками замахиваются. Рано, рано, ой, как рано начали они семейную жизнь. Не задержутся в браке, упустят свое семейное счастье, лопухи. Или, наоборот, притрутся со скрипом, привыкнут и поймут - любят. Не влюблены, не страстью наполнены, а пониманием и сочувствием, дружбой, участием. Дай-то Бог.
Настя Лешкина, наверное, с пеленок еще не выпуталась, как почуяла внутренней сутью свое - прирожденная жена. Лешке с ней повезло: умница такая, спокойная девочка, не ахти, какая фотомодель, но очень милая, домашняя, рассудительная. Воли Алексею не дает. Но не психами, скандалами, как Поля, а мягким, ласковым отношением. Как с дитем. Тот верит каждому Настиному слову, ведется, думает, что крутой, раскрутой. Ага, крутой... Настя вертит им, как хочет. Главное, в правильную сторону. Почему-то за них Поля спокойна. Умная жена - прибыток в семье. Мудрая - сокровище. Кому-кому, а самой Полине не мешало бы у молоденькой девочки поучиться.
Обе, и Мариха, и Настасья, смотрели на Люсю с интересом. Как на кинозвезду, внезапно посетившую захолустное местечко. Люся не задавалась. Она, в свою очередь, не скрывала восхищения Полинкиными сыновьями. То и дело вспыхивала улыбкой, старательно пряча в глазах боль и тоску по неудавшемуся материнству.
Парни косились на тетку, как на иностранку, невесть откуда свалившуюся на головы родителей. Уж они-то знали, каких трудов и баталий стоила им эта гостья, пожелавшая отметить юбилей сестры.
Конечно, нравилась. За стол уселась в простенькой кофточке и брючках. Только смотрелись эти брючки на Люсе, как на кинозвезде. Да ей всегда все шло. Умела Люся подбирать правильный гардероб. Порой, из ничего. Еще в юности перешила из материнских ситцевых платьиц себе такие наряды, что - ах! На нее что ни надень, все сядет. Фигура - куколка. И ведь сохранила! Конечно, не рожала. Конечно, испугалась ответственности и одиночества. Там, в Москве, жених, наслушавшись родителей, бросил ее. Классика жанра. Бросил перед загсом, куда шли они подавать заявление. Торопливо сунул деньги на аборт (Люся беременная была) и ушел в туман. Люся постояла у загса, подумала и отправилась в противоположную сторону. На следующий день почапала в больницу. Вышла оттуда пустой, и пустота долго-долго гудела в теле, мешала Люсе, заставляла корчиться в три погибели по ночам. Тяжкая пустота. Люсе до сих пор не хочется вспоминать те ощущения. Напортачили врачи. Напортачила в своей жизни и сама Люся. Что ей теперь остается - на племянников смотреть и думать: «а если бы»
Люся таяла в атмосфере праздника. Может быть, он не был таким шикарным и пафосным, как череда бесконечных празднеств, приемов и фуршетов, как в большом, таком манком, таком огромном городе, где сити возвышается над зданиями, как фикса во рту, где люди редко смотрят вверх, где каждую секунду совершаются сделки, и сделки совершаются чаще, чем рождаются дети, где так мало, так мизерно мало осталось очаровательной, старой Москвы, той Москвы, в которую Люся втрескалась по самые уши, а потому и решила остаться навсегда... И теперь ей душно там, плохо и одиноко. Бесконечно одиноко, несмотря на друзей, подруг, партнеров и смазливых любовников.
Потому и тепло Люсе было за этим столом, среди бревенчатых, беленых стен. Среди простых напитков и блюд. Где картошка и селедка вечно стояли во главе. И пироги, Господи, эти Полины пироги, как мамины знаменитые рыбники с налимьей печенкой. Откусишь от него, мягкого, сочного, насквозь пропитанного сладостью жареного лука и пряностью лаврового листа, для порядку положенного поверх мясистой, отборной, жирной налимьей печени... У Люси разгорелся неприличный аппетит, и она мела все, как будто сто лет не ела. А что она ела? Много всего интересного ела и пила Люся.
Например, кофе из какашек. Нет, конечно, среди эстетов этот напиток называется «Копи-лувак», изысканное питье, изготовленное из зерен, обработанных пищеварительным трактом мусанга (пальмовой циветты), непонятной на вид зверушки, похожей на потрепанного жизнью енота.
Кофе, как кофе. Ничего особенного. Но стоит, как говорится сейчас в молодежной среде, «зашкварно»! Пить его - новый тренд.
А все эти мидии и улитки со рыбным вкусом соплей? А безумно дорогой дуриан, воняющий помойкой и протухшей едой в сломанном месяц назад холодильнике? Люся пробовала все это. И еще много чего пробовала, о чем не хочется вспоминать, чтобы не вызвать рвотные рефлексы.
Зачем? Для чего?
И как хорошо сейчас здесь, среди близких людей, наворачивать картоху по-деревенски, подцепив на вилку ломтик розовато-серебристой селедки, щедро политой маслом, да под стопку, да после закусить домашней колбасой, любовно сестрой приготовленной, острой, запашистой, ни сравнимой с суховатым хамоном, чересчур сдобренным специями и приправами. Ни к чему это, солоновато. Уж лучше похрустеть малосольным огурчиком с чесночком и укропом, правда? Ну и аппетит, удивительный аппетит у Люси!
Полина смотрит на Люсю и радуется Люсиному аппетиту. Угодила, угодила... Слава Богу, понравилось. Андрюха выпрастывается из-за стола покурить, стесняясь перед женщинами. Ему хочется снять ремень, да вообще, переодеться в спортивки, чтобы вольготней дышалось после такого богатого ужина.
Полине ужасно хорошо сегодня. Все, все до единого, поздравили ее так, как положено, с настоящими, искренними словами, а не пробубнили готовый текст по открытке.
И подарки удались. Не безделушки, все по надобности, все по вкусу, все в цвет! Люська, конечно, отличилась: вручила дорогостоящий сертификат строительной фирмы на все виды ремонтных работ: Люсе оставалось только сделать заказ. Царский подарок! Мечта любого хозяина! Это же Люся!
Все хлопали в ладоши. Все были рады. Здорово, когда такая родственница есть. Хотя, положа руку на сердце, ее благосостоянием не пользовались - отрезанный ломоть. Потому Полине было приятно, что сестра подумала, поразмышляла и не стала втюхивать вечернее платье или драгоценности. Люсе они не нужны...
Люся краем глаза любовалась Андреем. Хорош мужик! Поле позавидуешь. Крепкий, объемный такой, широкий, кряжистый. Рельефных мускулов и кубиков на нем не увидишь, тут, понимаешь, фитнес-залов нет. Но если этот Андрюха двинет кому-нибудь по рылу - мало не покажется. Настоящий мужик. Приятно смотреть!
В Люсиной душе вдруг шевельнулось отвращение к Димасику, молодому и ухоженному карманному мужчинке, заведенному Люсей для «здоровья». Вот у того и рельефы, и кубики. А толку? Слизняк! А гонору - боже ты мой! В последнее время погавкивать начал. Скучает мальчик по свободе и открытой, без короткого поводка, прогулке с юными селебрами.
А этот... Настоящий, живой, застенчивый. Андрюху невозможно представить с телефоном у зеркала, делающего сотни селфи в минуту и готового впасть в истерику, если не получается мужественный портрет! Надо гнать Димасика на фиг. Бесит.
Потом пели, танцевали, гуляли по селу. Грустили. Долго сидели на крылечке в обнимку. Молодежь ушла на речку - ну и пусть их. Андрей храпел на веранде. Сестры скоренько и ловко убирали со стола в четыре руки. И Поле нравилось, что Люся не забыла, как это - домовничать. Она была такая близкая сейчас, что слезы подступали к глазам. Опять уедет, и когда вернется, неизвестно.
Утром сходили на кладбище к родителям. Навели на могилках порядок, рядком, молча, посидели на аккуратной скамеечке. Здесь тоже было очень хорошо, спокойно, и Люсе подумалось, что даже кладбища могут быть местами силы, дзена... Тьфу ты, опять эта ерунда в голову лезет.
- Так уютно тут. Я бы хотела, чтобы меня здесь похоронили, - сказала Люся.
- Я бы тоже, - ответила Полина.
Андрей, хватанув с утра стопочку для опохмелки, топил традиционную субботнюю баню. Лешка возился с дровами. Серега помогал отцу. Девчонки, натянув на себя что поплоше, собирались в лес. Ждали свекровь и "тетю" Люсю. Грибной сезон был в самом разгаре. Отчего не побродить по бору, воздухом не подышать? Маринка оттаяла, с Сережкой перешучивалась. Ну что ж, ночной «кукух» дневного перекуковал.
Лес раскинул над женщинами, молодыми и не очень, свое зеленое покрывало. Лес звенел и перекликивался сам с собою птичьими трелями. Лесу не было никакого дела до грибников и ягодников, пичужек, нерасторопных дурочек, то и дело норовивших ухнуть в бурелом.
Белые, пузатые, важные, крепкие грибы, не стесняясь своего вида, лезли под ноги, пытаясь, задрав шляпы, поглядеть на пришедших людей. За то платили высокую цену: были срезаны под корень и отправлены в корзины, полные собратьев и братьев по несчастью, упрямых красавцев-красноголовиков, хоть картину с них пиши.
- Ой, Поля, глянь! - звала Люся, одетая по случаю похода в лес очень по-деревенски, в сапоги, в брезентовую куртку, повязанная платком по-простому, низко надо лбом, чтобы не донимали комары.
На поляне - хоровод из малюсеньких боровичков-телепузиков. Ясли грибные. Такие пупырки хороши в маринованном виде, целиком, вместе с крохотными шляпками закатанные в банки. Девки набросились на малышей с победным гиком. А Люся и Полина улыбались, сами не знали, чему. Просто лес, просто пьяный воздух, просто свобода и счастье. Почему бы не улыбнуться?
Вернулись прямо к бане. Всем миром навалились на чистку грибов, часть поручив мужикам зажарить в летней кухне. Мужики не возражали: пока дамы провозятся с готовкой, баня остынет. А всем хотелось попарить косточки свежими вениками.
«Молодухи» напустили такого пару, что Люся присела на пол. Поля ругнулась:
- Вы сбрендили совсем, девки? У меня ухи в трубочку сворачиваются!
- А у меня не только ухи, но и си*ьки свернулись, - хохотала откуда-то снизу Люся.
Девчонки, сверкая юными, совершенными телами, какие бывают только в юности, хорохорились, что никакого жару не боятся и сейчас будут париться, как заправские парильщицы! Ага, как же, и пары минут не высидев на полке, с писком убежали в предбанник.
Еле уняли жару. Пришлось объяснять девчонкам, что самый лучший пар при шестидесяти градусах. А про сто лучше забыть. Сто градусов для человека - пытка, а не удовольствие, и эффекта от процедур никакого. Люся, покряхтев как бабуська, после пары взмахов веником, поспешила выйти из парилки.
- Отвыкла совсем, не вывожу, Поля, - извиняющим тоном оправдывалась перед сестрой.
Полина сердито покосилась на притихших невесток. «Чуть не убили мне Люську, дурищи!» Однако, сама осталась в парной. Любила это дело до одури!
Самое приятное было после бани. Ой, кто не любит вот эти часы после бани, когда тело кажется легким и прозрачным, словно тюлевая занавеска. Кажется, вот-вот, и унесет тебя ветерком! А как хороши женщины после бани, любые, всякие. Девочки, девушки, дамы постарше, даже бабушки - розовые, ясноглазые, разомлевшие! Как от них чудно пахнет чистотой и травами! Какие волосы у девчонок душистые, мягкие, как шелк. И сами они, женщины, мягкие, нежные, умиротворенные.
Нет картины милей, когда хозяйка с полотенцем на голове, румяная и ласковая, вынимает из ящика чистое белье для своего мужчины. Заворачивает его в махровое полотенце, сообщает, что холодной воды еще добрая половина бочки, им хватит и, отправив в баню мужиков, накрывает на стол и ставит самовар, именно самовар, чтобы побаловаться крепким чайком, потешить душеньку!
Разморенные, довольные собой женщины, мирно беседуют, собравшись в тесный семейный кружок, и всем им хорошо. И пока так будет, все будет в этом мире хорошо. И хоть короток бабий век, но прекрасен и наполнен сокровенным смыслом - женщина - основа мирозданья, и пока она счастлива, все вокруг нее будут счастливы. Так устроен мир, и рушить этот хрупкий мир - низшее из всех преступление!
В воскресение уже навалилась тоска. Люсе надо было уезжать. Дела не ждут. Да тьфу на них, на дела, не о делах голова болела. Профессор Михеев Алексей Степанович позвонил еще вчера. Пригласил на беседу. И это приглашение резануло Люсю по сердцу. Значит, все! Значит, судьбу обмануть не удалось, и опухоль оказалась злокачественной. Иначе Михеев сказал бы, что все в порядке...
Она так и не решилась открыться Полине. Пусть та ничего не знает. Зачем ей лишние переживания? Да и Люсе не нужны были Полины переживания. Эти короткие выходные дали Люсе больше, чем вся столичная Люсина жизнь. Главное, если что-то случится, а Люся в этом уже не сомневалась, Полина запомнит ее слова, брошенные как бы невзначай, там, на на кладбище. Вот и все. Завещание уже написано. Пакеты документов собраны. Парням проторена широкая дорога. А уж Поля... Может, фермерское дело откроет, она так об этом мечтала. Наймет себе расторопных работников и отстанет от Андрюхи, отпустив его в тайгу. Пусть себе пасется, много ли для счастья надо русскому мужику?
Полина обнимала и целовала сестру. Андрюха застенчиво клюнул Люсю в щеку. «Колючий» - машинально подумала она и крепче положенного прижалась к Полиному мужу. «Ничего, не страшно, не уведу», - успокоила она Полину мысленно. От Андрея пахло чем-то давно забытым, хорошим, мужским. Так пахнет от здоровых и сильных людей. Люся и это воспоминание отложила в своей голове. Она еще раз оглядела долгим взором всех Сорокиных, улыбнулась, села в свой китайский «танк» и завела двигатель.
Через несколько мгновений танк, важно, обманчиво грузно, враждебный к тихим сельским улочкам, глубоко презирающий эти улочки за их простецкий деревенский вид и поваленные кое-где заборы, скрылся из виду.
Полина скрестила на груди руки. Просьба сестры похоронить ее на родном кладбище, острым шипиком въелась в сердце. Она уже думала, на кого бы оставить свое хозяйство, чтобы приехать к Люсе в Москву и выяснить, в чем дело, и, главное, как с этим предстоит им бороться.
Автор: Анна Лебедева