Редкая птица долетит до середины Днепра. Редкий мужик сохранит спокойствие во время совместной уборки, затеянной женой. Всю неделю скандалили, спорили, орали до хрипоты друг на друга. Сто раз развелись, сто пятьдесят – помирились, сошлись и через двадцать минут снова были готовы бежать в загс, роняя тапки, писать заявление на развод. Все друг другу припомнили, даже те мелочи, что давно забыли. И ведь вылезло откуда-то, из самых глубоких кладовых памяти, заваленных всевозможным ненужным хламом (как Андрюхин сарай, честное слово), то, как Андрей однажды повел ребят в тайгу за ягодой, но вместо сбора ягод уплыл с детьми на острова. Вернулул парней чумазых, обветренных, искусанных мошкой(глаза у обоих в прорези превратились) через два дня. Полина все это время сходила с ума и всякого себе навоображала.
Андрей в отместку заявил супружнице, что она ни разу этой морошки клятой не бирала, ни разу *опу не подняла, а варенье из нее очень-но уважает. И вообще, что бы она делала без него, без Андрея, стерва и зараза! И тюха она, и рюха… чего за карбюратор схватилась? Не тр-р-р-рожь! Не тобой положено, не тобой и взято!
Под горячую руку попалась блудная курица, сбежавшая из загороды еще неделю назад. Андрей в сердцах, как футболист, поддал ногой, да промахнулся. А то был бы курице капут! Ну, Полина, соответственно, заорала:
- Живодер! Фашист! Чтобы тебя черти на том свете так пинали!
- Да я даже по твоей курице не попал, дурища!
- Да ты никогда и никуда не попадаешь, скотина!
Понеслась…
К четвергу, вымотанные, задерганные, взъерошенные, притихшие, оглядывали дом и участок.
- Слышь, Сорокин, - Полина устало вздохнула, - будь другом, на баню у меня никаких сил уже нет. Подтопи, а?
- Веники замачивать?
- Да замочи парочку, кленовый не трогай, их мало. А вот дубовый замочи. И березовый. Свеженький. Кости ноют.
- К дождю, поди?
- К дождю, да.
Рядышком сидели. Тихо. Мирно. Будто и не было у них ни ссор, ни размолвок, ни бешеного ора друг на друга. Соседи, все это время сохранявшие нейтралитет, при этом бдительно поглядывающие через забор (а то вдруг до смертоубийства дело дойдет), успокоились и тоже пошли пить чай с малиновым вареньем. С прошлого года банка осталась – надо уничтожать. Освобождать тару для нового урожая. За чаем обсудить положение дел у Сорокиных и всласть почесать языки, сравнивая их житье со своим, самодовольно радуясь, что у них-то все хорошо. Все ладком, не то, что у этих психов.
Баня, белая, крепкая, построенная тридцать лет назад заместо старой, насквозь прокопченной, дедовской, ткнувшейся носом в песок, была любима всеми членами когда-то большой семьи. Все в ней было прикручено и приделано с толком и чувством, вплоть до низеньких, гладко отполированных скамеек. Печку отец Полины сделал по чертежам – ее варил колхозный сварщик, тогда еще не совсем спившийся, знавший толк в своем деле.
Банный пол десять лет назад Андрей перестелил. А все остальное не требовало ремонта – сделано на века. Здесь всегда вкусно пахло, но не так, как в старой баньке, сыростью пористой древесины и горьковато-дымным духом, а здоровым сосновым ароматом отполированных бревенчатых стен, пропитанных навечно березовой, сладкой кленовой и бодрой дубовой амброй.
Полина опустила натруженные ступни в таз с крепким раствором модной нынче розовой соли для ванн. Гудевшие ноги благодарно затихли, отдавая живительному настою усталость и нудную боль от воспалившейся вальгусной косточки, нажитой за долгие годы неблагодарного крестьянского труда. Пока отдыхала, подтянулась с ковшом, не вынимая ног из тазика, к кадке с распаренными вениками и метелками трав (вот как все с умом у бати устроено было – все под рукой), да прыснула на каменья, любовно и аккуратно обложенные вокруг стальной печной трубы.
Сразу же к потолку поднялся влажный, душистый, ни с чем ни сравнимый пар, и сильное, крепкое, плотно сбитое Полино тело покрылось мелкими бисеринками пота – раскрылись поры, плотно запаянные до бани. Сразу задышало, расслабилось все Полино существо, отозвавшись с восторгом каждой клеточкой, каждым микроном уставшей за неделю от пыли и затхлости кожи.
Дверь в парную приоткрылась. Андрюха зашел, высокий, в смешных семейниках, просторных, чуть ли не по колено, трусах. На голове – валяная «буденовка», под мышкой – другая, круглая шапочка с надписью «Шальная императрица». Недовольно буркнул:
- Опять без шапки пошла. А голова закружится? Будет тебе юбилей тогда! – не слушая возражений супруги, лихо напялил на нее шапку, по самые уши.
Сочувственным взглядом скользнул по тазику.
- Болят?
Полина, инстинктивно прикрыв грудь руками, кивнула обреченно.
- Полегче. Замучила меня эта косточка. Сил моих никаких.
- Я в городской аптеке видал тапки. Такие, специальные, для косточек. Надо купить.
- Дак, они бешеных денег стоят, Андрюша.
- Здоровье дороже. Тебе еще жить и жить, чего страдать понапрасну.
В голосе мужа появилась теплота. А мужу, в неожиданно ласковом «Андрюша» тоже пригрезилось ласковое, откуда-то из молодости зашедшее в баньку, заблудившееся в суете прошедших лет тепло и участие.
- Ложись на полок. Я тебя сейчас с двух рук попарю.
Полина растянулась на длинном полке. Андрей вынул из кадки веники, встряхнул их над печью, мягкими взмахами нагнал горячее облако над гладкой, заматеревшей с годами, с валиками вдоль позвоночника, спиной жены. И после, попеременно, то одним веником, до другим, одинаково душистыми, начал похлестывать по Полиной красивой спине, ногам и пяткам.
Вновь окунув веники в кадке, встряхнув их над каменьями, ласково коснулся шапками распаренного листа, пахнувшего летом и юностью, Полиного притихшего тела, и снова продолжил процесс паренья, так милый сердцу русского человека и до сих пор не понятый иностранцами, хоть уже триста раз научно подтвержденный – русская баня – своеобразная клиника для лечения и оздоровления всякого человеческого организма.
Проведать скотину, уже перед сном, после дойки и поения, Полина заходила каждый вечер, кроме банных дней. И в этот раз она в хлев не зашла. Не потому, что запахи ей были противны (что противного в запахе свежей кошенины, молока, чуть прелого навоза за поскотиной, перемешанного с острым, хвойным запахом опилок), а потому, что хотелось подольше оставить на себе запахи настоя луговых трав, отдавших всю свою древнюю силу на служению первого после Бога, человеку.
В чистой, отмытой до блеска, горнице, было светло и прохладно. Легкими, ажурными занавесками на раскрытых окнах, шаловливо поигрывал свежий вечерний ветерок. Полина с удовольствием ступала по самодельным, связанным с задумкой и фантазией мамиными руками коврикам, тут и там раскиданных на янтарном, лакированном полу.
Печка, кирпичная, побеленная с синькой, оттого казавшаяся вылепленной из снега, радовала глаз и душу. Небольшая, компактная, в долгих думах и думках, сложенная отцом, она не выглядела разбабурой на полдома, а грела прямо от пола. Всего-то и надо – пару охапок дров, а тепло от нее такое, что даже в зимний тридцатиградусный мороз приходилось открывать форточку, до чего жаркая. Летом печь отдыхала от забот, и еду Поля готовила на газовой плите. Но нынче «матушке» придется поработать. Благо, что не жарко на улице, можно смело топить, да печь пироги с налимьей печенкой, Люсины любимые до дрожи пироги.
А еще, вынув противни с этакими лаптями, румяными и духмяными, задвинуть в глубь печного зева чугуны и чугунки со щами, картохой по-деревенски, топленым молоком с коричневой корочкой, кашей пшенной и домашней яичницей, пышной, молочной, воздушной, как сама любовь.
Вот ведь как все ладно в крестьянской жизни устроено! Жалеет Бог русскую женщину. Освобождает ее от стояния у кухонного стола, дав небольшую передышку – запихнула баба чугуны в жар, закрыла задвижкой и побежала дальше по своим нескончаемым делам: в огород, на пожню, к стирке ли, к младенцу ли, к жатве или на колхозную работу, от старинной барщины ничем не отличающуюся. Хоть тут ей облегчение.
Как ушли родители, да улетели детки, так и перестала Полина чугунками играться. Много ли ей с Андрюхой надо? Перед кем выпендриваться? Сгамазит на плитке чего попроще, картошки пожарит, суп куриный, блинков… А то и макарон с тушенкой, когда времени и желания на готовку не остается, да и ладно. Андрей неприхотлив. Ему что ни дай, все смолотит.
В выходные, когда ребята приезжали, Поля ставила в печь серые щи, особенно любимые Лешкой. А Серега уважал топленое молоко. За пенку оба, И Леха, и Серега, воевали, как маленькие. Полина приспособилась готовить топленку на двоих, в разных горшочках. Так еще смешнее стало. Теперь оба воевали со своими девочками. Те, городские цыпочки, оценили вкус деревенского лакомства, и нагло, не спрашивая лопухнувшихся мужей, ловко выуживали прижаристую, хрустящую, с особым «ирисочным» вкусом молочную корочку и моментально съедали под писки и обиженные возгласы парней. Детский сад, ей-богу. А ведь скоро свои дети пойдут. Вот там рыдания начнутся!
Потому в этот раз Полина решила поставить в печь несколько горшочков сразу, благо Лешкина жена, умница, не в пример заполошной Сережкиной Маринке, подарила свекрови на Новый Год аж шесть штук обливных, аккуратненьких горшков. Вот их всех Поля с раннего утра и поставит. Все приедут. Сердце чуяло – все. Не только Люся.
А как Люська обрадуется! Дом! Домашняя еда! Бог избы, ее сущность, ее сила – обычная, простая, деревенская, женская стряпня. Ну в каком ресторане так покормят!