Глава 32
Известие о том, что её любимому придётся покинуть более-менее спокойный прифронтовой госпиталь и отправиться в самое пекло на передовую, привела повариху Марусю в отчаяние. Она расплакалась, и Родиону, растерявшемуся от столь бурной реакции, пришлось снова заключить девушку в объятия, а потом долго гладить по голове, успокаивая. Он говорил ей стандартные фразы о том, что если вести себя осторожно, то шансов выжить намного больше, что он каждый день будет думать о ней, и её желание снова увидеться поможет сохранить жизнь и здоровье, что останется верен навсегда.
Маруся слушала, всхлипывая, и постепенно успокаивалась. Потом наконец отодвинулась, протёрла покрасневшие глаза и припухший нос платочком, посмотрела на Раскольникова и вдруг спросила такое, отчего тот снова опешил:
– Ты выйдешь за меня замуж?
Боец захлопал глазами, не зная, что и ответить на такой вопрос, прозвучавший из уст любимой девушки, как минимум, довольно странно, если не сказать даже немного оскорбительно. «Она что, меня подкаблучником видит при своей юбке, что ли?» – подумалось Родиону. На всякий случай он решил ответить отрицательно и сказал:
– Нет.
Глаза Маруси стали огромными, как два маленьких озера, и тут же принялись снова наполняться слезами. Подбородок задрожал, потом губы, она принялась теребить несчастный платочек что было сил, и тот жалобно потрескивал в её сильных пальцах, готовый превратиться в рваную тряпицу.
– Н-н-нет? – хриплым голосом, едва сдерживаясь от того, чтобы не зарыдать во весь голос, спросила она.
– Маруся, милая, послушай… – начал было Родион, но девушка поднялась.
– Я думала, что ты… что мы…
– Ты сама-то поняла, что сказала? – испугавшись, что любимая умчится, и тогда поговорить с ней окажется ужасно трудно, а после даже и возможности такой не окажется, спросил Раскольников.
– Да, я-то поняла, – поджав губы и смахнув солёную влагу из глаз, сказала повариха, явно от состояния убитой горем перейдя к более решительному. – Я думала, у нас с тобой всё серьёзно, а ты…
– Да погоди! – Родион вскочил и, ухватив её за руку, удержал. – Ты предложила мне выйти за тебя замуж!
Маруся уставилась на него непонимающе.
– Я такого не говорила.
– Нет, сказала.
– Быть не может.
Родион вздохнул. Он уже успел убедиться в том, что у любимой есть одно качество, с которым, если решит связать с ней жизнь, придётся просто смириться, поскольку исправить, видимо, не получится: ей всё-таки не три годика, воспитывать поздно. Качество это называлось упрямство. К счастью, проявляла Маруся его не всегда, чаще наоборот, шла на компромиссы, умела подстраиваться и отказываться от своего мнения, но иногда в неё словно упрямый осёл вселялся – с места не сдвинешь. Вот как теперь: не говорила такого, и точка.
Раскольников понял, что это может стать предметом спора, и сказал решительно:
– Маруся, я не хочу просто на тебе жениться.
Повариха захлопала длинными ресницами.
– Я хочу с тобой обвенчаться.
– Господи… – вырвалось у девушки. Она отпрянула, закрыв рот обеими ладонями, из-под которых на Родиона таращились, влажно сверкая, два голубых озера. Это было ещё одним удивлением парня: когда Маруся оставалась спокойной, её глаза были серо-зелёными. В определённые моменты становились просто серыми, а когда она принималась плакать, то принимали небесный цвет. Как это у неё получалось, парень не знал, но ему очень нравилось.
– Где же… мы тут… – растерянно посмотрела Маруся вокруг. – И тебя ведь из госпиталя никто не отпустит. Да и меня тоже…
– А мы прямо сюда священника позовём! – радостно воскликнул Родион. – Так ты… согласна?
– Это ты мне так предложение руки и сердца делаешь? – озорно улыбнулась Маруся.
– Так точно! – ответил парень, растянув губы в самой широкой улыбке, на которую только был способен.
– А где же колечко? – хитренько спросила девушка.
Родион стал серьёзным.
– Маруся… блин… прости, не подумал.
Она подошла, ласково постучала кулаком ему по лбу.
– Вот все вы такие, мужики. Чтобы вы без нас делали, а?
– Померли бы с голоду и от тоски, – ответил Раскольников и привлёк девушку к себе, чтобы запечатать её губы поцелуем.
Вскоре Марусю позвали в столовую, и водитель поспешил отыскать военврача Соболева. Хотел было отправиться прямиком к начальнику госпиталя, но подумал, что это с его стороны, человека, который ещё утром сидел «на губе» и мысленно прощался с жизнью, будет слишком уж большой наглостью. Да и хирург казался ему человеком, понимающим, что такое романтика и любовь, – неслучайно они с доктором Прошиной с некоторых пор стали жить вместе.
Дождавшись, когда майор медицинской службы освободится, Родион подошёл к нему и попросил о разговоре. Они отошли в сторону, и водитель признался в желании обвенчаться с Марусей.
– Ты ничего не путаешь, боец? – приподнял брови Дмитрий. – Не просто пожениться, а именно обвенчаться? Знаешь разницу?
– Да, – уверенно сказал Раскольников.
– Докажи.
– Жениться и разводиться можно сколько хочешь, а венчание – это один раз и навсегда, клятва перед Богом потому как, – твёрдо ответил парень.
– Что ж, молодец, – кивнул военврач. – Два вопроса: как вы собираетесь регистрироваться и где возьмёте священника?
– Я думал, вы с этим поможете, товарищ майор… – сказал Родион, немного смутившись от собственного нахальства.
Доктор Соболев это уловил, усмехнулся:
– Да, рядовой, ты подмётки прямо на лету срезаешь.
– Что?
– Это из советской литературы, долго объяснять. Скажи мне вот что: у вас это серьёзно или так?
– Очень серьёзно.
– Уверен?
– Сто процентов.
«Ишь ты, какой бравый, уверен он, – подумал Соболев. – Я вот тоже уверен в нас с Катей, но почему-то…» – он заставил себя перестать об этом думать. – Ладно, помогу, чем смогу. А ты пока готовь машину. В любом случае транспорт понадобится.
– Спасибо, товарищ майор! – радостно воскликнул Родион и помчался в техпарк.
Дмитрий посмотрел ему в след и улыбнулся. Ай да Раскольников! Ухарь просто! Сколько мужчин в госпитале и из числа персонала и раненых, подбивали клинья к хорошенькой поварихе! Но она со всеми оставалась вежливой, никому глазки не строила, в заблуждение не вводила, не кокетничала даже. Вела себя ровно, но если кто-то пытался её ущипнуть за пухлый бочок или, чего больше, хлопнуть по мягкому месту, тот огребал по полной.
Военврач Соболев сам, честно признаться, был в числе пострадавших. Это произошло в первую неделю пребывания в госпитале. Он ещё не успел освоиться толком, всё виделось в романтично-героических тонах, а в голове радостно прыгали представления о госпиталях, навеянные советскими книгами и фильмами. Ах, сколько там описано романов с хорошенькими медсестричками, поварихами и даже докторшами! Причём счастье обрести женскую ласку доставалось не только офицерам, но и рядовым.
На почве этих представлений Дмитрий, заприметив миленькую повариху, дождался, пока в столовой рядом никого не будет, и оставил смачный след ладони на её филейной части. Думал, она глупо и кокетливо захихикает, но девушка развернулась, молча взяла тарелку с макаронами и котлетой с подливой, да и опрокинула Соболеву на голову. Пока тот ошарашенно моргал, Маруся жёстко сказала:
– В следующий раз это будет кипяток из чайника.
Желание распускать руки к этой поварихе, равно как и к женщинам, не связанным с ним отношениями, у военврача пропало сразу же. Он мысленно поблагодарил девушку за «инъекцию ума» и понял: так вести себя нельзя. Ни здесь, ни вообще где бы то ни было.
Военврач вечером нашёл Жигунова и спросил:
– Денис, как думаешь, та женщина, соцработник из райцентра, которая помогла тебе с дочкой, ещё поможет?
– Удочерить кого задумал? Усыновить? – удивился Гардемарин.
– Нет, ко мне Родион приходил. Раскольников.
– Так его выпустили уже?
– Да, я тебе потом расскажу. Они с Марусей пожениться хотят и сразу же обвенчаться.
– Отчего такая спешка? Повариха беременная?!
– Нет, то есть… ну, может быть, не знаю. В общем, он попросил помочь.
– Ничего не понимаю. Куда ему торопиться?
Пришлось Соболеву повторить всё то, что он узнал от самого водителя. Про то, как начфин Кнуров порвал свой рапорт, но потребовал, чтобы Раскольникова отправили на передовую.
– Вот же гад какой… – проговорил Жигунов. – Потому парень так спешит окольцеваться?
– Именно.
– Ну, что ж… я думаю, надо будет просто отвезти обоих в райцентр, и всё, – предложил Денис.
– У меня сегодня ещё три операции, завтра с утра всё занято. Не смогу вырваться, короче. А ты?
– Я тоже. Слушай, а давай отправим Прокопчука? Он всё равно баклуши бьёт, занимается легкоранеными. Их теперь не так много, да и отлучится на пару-тройку часов, никто и не заметит. Катю Романцов тоже не отпустит, да и ты, я думаю, тоже. А вот Евграф Ренатович у нас тут всё равно, как пятое колесо в телеге. Ну, а с соцработником я договорюсь по телефону, думаю, не откажет.
– Спасибо, – улыбнулся Соболев. – А как насчёт священника?
– Прости, но тут ты уж сам как-нибудь, – развел руками Гардемарин.
– Да… а ведь точно! Отец Михаил, помнишь? Настоятель храма Преображения Господня, что в селе Перворецком. Он приезжал к нам бойцов духовно поддержать, да и гуманитарку привозил.
– Помню, конечно. Хороший человек, – улыбнулся Денис.
– Вот и хорошо. Я позвоню ему, попрошу приехать. Если сам не сможет, организуем транспорт, – сказал Соболев.
Дело оставалось за малым: пойти к начальнику госпиталя. Тот, выслушав Дмитрия, сказал, что если бы Родион Раскольников пришёл к нему лично, то был бы послан подальше, потому как «из-за этого оболтуса я едва сам под расследование не загремел», – сказал Олег Иванович. «Но тебе, Дима, я отказать не могу, потому давай, бери транспорт, делай всё, что нужно. Может, после того, как женится, этот… кхм!.. Поумнеет. Да, Прокопчуку я сам скажу».
Ренат Евграфович через десять минут вызван к начальнику госпиталя. Услышав просьбу, которая показалась ему довольно странной, – взять повариху с водителем, отвезти к социальному работнику в райцентре и подождать, пока они зарегистрируют брак, он поначалу даже опешил, решив, что подполковник Романцов напился, и у него началась «белочка». Но, принюхавшись и присмотревшись, понял – Олег Иванович совершенно трезв.
– Почему я? – поинтересовался Прокопчук.
– Потому что у меня нет на это времени, остальные старшие офицеры заняты.
– А я у вас, значит, не занят и Ваньку валяю? – злобно прищурился собеседник.
– Ренат Евграфович, я тебя прошу, – поморщился Романцов, как от зубной боли. – Что такого трудного исполнить мою личную просьбу.
– Вашу?
– Мою.
– Личную?
– Да.
– Ну… хорошо, – сказал Прокопчук и добавил. – Поеду, если будет письменный приказ.
– Это ещё зачем?
– Затем, что если остановит меня военный патруль и спросит, чего ради я катаюсь посреди белого дня с поварихой до райцентра в сторону, противоположную линии фронта, меня не сочтут дезертиром или ещё кем похуже, – ответил Ренат Евграфович.
Романцов подумал и согласился с таким доводом.
– Завтра будет приказ, – ответил он. – Рабочая командировка по служебной необходимости.
Прокопчук кивнул и вышел. Никакой приказ на самом деле ему не нужен был, а про патруль от придумал, чтобы начальник госпиталя выдал ему официальный документ. Якобы командировка. «Ну да, конечно, – хмыкнул Ренат Евграфович. – Наверняка у этой Маруси с подполковником роман. Закрутили, видать, пока меня не было. Когда успел только! А теперь решил быстренько выдать девушку за солдатика, наобещав ему горы золотые. Видать, она ещё и беременная».
Майор решил, что узнает завтра, во время поездки, побольше, да присмотрит за ними повнимательнее. Если убедится в своих подозрениях, то это станет хорошим поводом для рапорта «куда следует». Там пусть меры принимают в отношении начальника госпиталя, который за казённый счёт свои личные делишки обстряпывает, пряча грязное бельё.