Глава 33
– Привет, Элли, – доктор Гранин подходит ко мне после совещания, на котором наша и.о. главврача госпожа Мороз разносила всех по очереди за просчёты, недочёты и прочие проступки. Меня она тоже задела, но краем, – видимо, решила не устраивать открытое столкновение, поскольку опыта работы в этой клинике у меня намного больше, чем у неё, да и я со своим отделением нахожусь на переднем крае: всё, что болит, страдает, ноет, зудит, колет, ломит, плачет, кашляет и так далее, – это к нам. Потому и предписания, приказы и прочие регламенты, которые пачками сочиняют бюрократы в медицинских ведомствах, у нас порой не срабатывают, а если бы мы стремились исполнять каждую букву закона, то смертность выросла бы намного.
Видимо, не настолько уж глупа Нора Леонидовна, понимает это в определённой степени, потому и давить на меня не желает слишком сильно. Да и если я уйду, к примеру, с поста заведующей отделением, то найдётся ли желающий на моё место? У меня нет просторного светлого кабинета, я не могу себе позволить заниматься наукой, хотя порой и хочется, или преподаванием. Словно командир части на «передке», держу оборону. Не от людей, нет, а от их болезней, травм и прочего.
Никита подходит ко мне, берёт под локоток, отводит в сторонку так, чтобы никто не слышал.
– Я помню про наш уговор. Кое-какие шаги в этом направлении уже начал предпринимать.
– Какие же, интересно? – смотрю на него, не скрывая недоверия. Потому что как иначе относиться к человеку, который сначала загорелся желанием вернуть сына, а теперь вдруг то ли передумал, то ли не может понять, нужен ему родной ребёнок или нет? У меня такое в голове не укладывается, а для Гранина, видимо, ничего особенного.
– Прости, пока не могу сказать, – таинственно усмехается Никита.
«Тоже мне, строит из себя графа Монте-Кристо, папаша недоделанный», – не могу удержаться от мысленной колкости в его адрес.
– Но не волнуйся. Я уже кое-что разведал. Позиции Клизмы не так уж сильны, как тебе может показаться. Кресло под ней давно шатается, мне удалось узнать кое-что интересное, так что всё будет нормально, – и подмигивает, словно участнице заговора.
Я молчу, поскольку на это мне нечего ответить. Предпочитаю не «всё будет хорошо», потому как «один дядя сказал», – мне подавай конкретные факты. К тому же теперь голова не тем занята. Пока сидела на совещании, продолжала мучительно думать о том, куда могли подеваться мои мама с папой. Что за нужда их заставила сесть на междугородный автобус и отправиться в неизвестном направлении? На север, если точнее, но учитывая расстояния и масштабы нашего русского севера, искать двух людей там можно десятилетиями, недаром в те места уходили от гонений староверы.
Гранин тоже держит паузу, потом спрашивает как бы между прочим:
– Как там Миша?
Ох, как же мне снова хочется высказать прямо в глаза всё, что я думаю о его свинском поступке по отношению к нечастному ребёнку, пережившему отказ матери и отца, потом гибель приёмных родителей и вот теперь предательство биологического папаши! Но здесь не место для того, чтобы устраивать гладиаторские бои, – об этом слишком быстро станет известно Норе Леонидовне, и она не упустит прекрасную возможность как-нибудь использовать это против меня, уж найдёт способ. Потому сдерживаюсь и язвительно говорю в ответ:
– У него всё хорошо. Как там твоя Лариса?
– Тоже благополучно, спасибо, – Гранин не слышит в моём голосе злого сарказма. – Знаешь, мы с ней планировали ближе к осени поехать в Таиланд. Ты ведь там никогда не была?
Смотрю на него с укоризной. Он понимает вообще, кому это говорит? Женщине, которая даже будучи в декретном отпуске умудрилась буквально через месяц вернуться к работе, поскольку иначе мою маленькую семью было бы не прокормить. И что все эти годы я стараюсь, чтобы у нас с дочкой всё было хорошо. Да, с недавнего времени наше материальное положение значительно упрочилось благодаря Игорю Золотову, но я не ради этого выходила замуж, а когда пошла под венец, крепко стояла на ногах. И всё это – без единого рубля помощи от Гранина. Да, сама отказалась от его алиментов, но ему такое положение вещей, кажется, было только в радость.
Но все эти годы я не была ни разу в полноценном отпуске, если не считать нескольких дней, проведённых с Игорем на даче у его друзей, совместных поездок на природу, коротких морских путешествий по Балтике. Но чтобы четыре недели, как это делают некоторые, лежать кверху животом на пляже, пить коктейли и ощущать себя тюленем, – не доводилось. Но откуда Гранину-то знать? Для него моя жизнь – потёмки.
– Не была и не собираюсь.
– Почему? – искренне удивляется Никита.
– У меня муж невыездной, а без него я никуда не поеду.
– А-а-а, – тянет он немного удивлённо. – Ну, что ж, а мы вот планируем. Лариса очень хочет увидеть тамошние памятники и обязательно остров, где снимали «Пляж» с Ди Каприо, помнишь?
– Никита, мне совершенно не интересно, куда там хочет или нет твоя девушка, – говорю Гранину очень искренне. – Мне нужно возвращаться к работе. Появятся конкретные результаты с Клизмой, – звони, пиши, приходи, обсудим.
После этого, не дожидаясь реакции собеседника, ухожу. Мне противно с ним общаться. После того, как Гранин из-за травмы потерял память, а потом она стала к нему постепенно возвращаться, мне показалось, будто его подменили. Стал другим человеком, и тот, обновлённый Никита даже стал симпатичен. «Недолго музыка играла», – приходит на ум фраза. Он снова стал самим собой. Самоуверенным, напыщенным, эгоистичным до мозга костей. Правда, к этому добавилась ещё одна черта. Мне кажется, или Гранин становится подкаблучником? Стоит с ним заговорить, как обязательно в речи всплывёт его Лариса. Я не видела её ни разу и не хочу, но почему-то складывается стойкое ощущение, что она похожа на крысу.
Возвращаюсь в отделение, проходит десять минут, и «Скорая помощь» привозит девушку. 25 лет, симпатичная, ухоженная, зовут Марина. Её доставляют к нам, как ни странно звучит, из салона красоты, и когда фельдшер озвучивает диагноз, звучит он достаточно тривиально: остеохондроз, а потом добавляет, видимо чтобы мне понятнее стало: «У неё заклинило шею». Так и хочется ответить: «Да вы что?! Надо же, а я думала, что остеохондроз – это когда спина чешется». Ну, не буду иронизировать, это у коллеги, которой на вид лет под пятьдесят, видимо, профессиональная деформация – привыкла слышать то, как простые люди называют разные заболевания на свой лад.
В смотровой палате подхожу к Марине. Она сидит на койке и держит голову так, словно собирается положить её на плечо, но не может сдвинуть ни в одну сторону, ни в другую, потому что боится даже пошевелиться. Вижу, насколько ей из-за этого очень страшно.
Представляюсь и спрашиваю, что случилось.
– У меня очень сильно болит шея. Я не могу её повернуть. Ещё голова буквально на части раскалывается, свет раздражает очень сильно. Да, тошнило до приезда «Скорой», потом вырвало один раз.
Слушаю девушку и понимаю, что от простого остеохондроза таких симптомов не бывает. Да, в целом напоминает, но… Может быть, у неё мигрень? Хотя нет, есть ощущение, что нечто похуже. Но гадать на кофейной гуще глупо, нужны объективные данные. Продолжаю собирать анамнез:
– Скажите, Марина, у вас такое впервые? После чего возникло это состояние?
Она печально вздыхает:
– Никогда такого не было. Мне стало плохо, когда я была в салоне красоты, мне там красили волосы. Может, голову неудачно повернула, вот и замкнуло?
Предположение интересное, и картинка постепенно начинает складываться. Когда в таких заведениях девушкам моют голову, то она находится в запрокинутом состоянии. И чем гуще и длиннее волосы, тем дольше длится процесс, и всё это время тело вынуждено испытывать неестественные нагрузки. Вдруг в голове, словно луч блеснул, возникает мысль: «Уж не случилось ли у пациентки после разгибания шеи расслоение позвоночной артерии?»
Проверяю дальше. Ограничение подвижности шеи, болезненность при лёгкой пальпации, но ощущения от силы нажима не усиливаются. Надо всё-таки уточнить на всякий случай:
– Марина, вам в салоне голову долго мыли?
– Ну, полчаса примерно, в раковине.
Я слышала о такой вещи, как «синдром салона красоты», – это редкое состояние, при котором неудобное положение шеи и головы во время мытья головы может привести к болям в шее, защемлению нервов и, в крайних случаях, к инсульту. Но не бывает такого, чтобы в первый раз и настолько сильное «замыкание», как говорят пациенты, пережившие подобное. Да и боль не похожа. Что ж, сейчас сделаем УЗИ сосудов шеи, и многое станет понятно.
Стоит мне приложить сканер, поводить им по коже, как моё предположение подтверждается: у девушки расслоение позвоночной артерии. Да, это никакой не остеохондроз и не «шею заклинило», – это повредился крупный сосуд, питающий мозг, а значит есть инсульта. Хорошо, что он пока не случился. Срочно сообщаю о пациентке сосудистым хирургам, и вскоре они забирают её к себе. Я же думаю, что почти всегда, если вовремя начать лечение, прогноз благоприятный.
Будет ли он таким же в отношении моих мамы и папы? Мне даже хочется нанять какого-нибудь частного детектива, потому что больше никто, видимо, помочь не сможет. Хотя… Что ж, была не была! Буду должна, отработаю как-нибудь. Набираю номер Мартына в надежде, что ответит, но увы. В трубке звучит голос Бурана, который сообщает, что их брат и друг покинул этот бренный мир. У меня всё опускается внутри. Так надеялась на помощь, но… вместо этого выражаю свои соболезнования и спрашиваю, когда состоятся похороны. Криминальный авторитет отвечает, и я делаю себе пометку, что нужно присутствовать. Хотя бы посмотреть со стороны, поскольку там соберутся не те люди, среди которых мне бы следовало оказываться (не из-за себя – из-за мужа, чтобы не бросить тень на его репутацию, да и на свою тоже, что скрывать).
Кладу трубку и думаю, что теперь, видимо… Хотя нет! Ну что же я! Полковник Дорофеев –пенсионер, бывший начальник управления уголовного розыска! Как же могла позабыть! У него и связи, и возможности! Звоню ему, и Алексей Иванович сразу узнаёт мой голос, а потом чуть отчитывает за то, что «совсем забыла старика». Приходится отшучиваться, что никакой он не старый, а мужчина с самом соку.
– Мой сок, милая Эллина Родионовна, давно из меня мелким песочком сыплется, – продолжает ёрничать над собой Дорофеев. – А вы, голубушка, так чаю, не просто мне звоните? Случилось что, помощь нужна?
Разве от бывшего сыскаря что-то скроешь? У него отменное чутьё, и потому просто рассказываю обо всём, что знаю. Только ни Мартына, ни его людей не упоминаю, – не хочу, чтобы Алексей Иванович обиделся. Он наверняка всех, кто знаком с теми «гражданами», глубоко презирает. Не желаю оказаться среди них, пусть никак с уголовным миром и не связана. Ещё не говорю Дорофееву о пожаре и тех, кто на нём погиб, – вернее, не собираюсь, но полковник неожиданно сам затрагивает эту тему. Оказывается, он по-прежнему, по старой привычке, начинает утро с криминальной сводки. Получает её автоматически, потому держит руку на пульсе событий, хотя сам в них и не вмешивается.
– Элли, я вас понял. Вы хотите, чтобы я по своим каналам узнал, куда отправились ваши родители и почему не выходят на связь, верно?
– Совершенно верно.
– Разумеется, я вам помогу. С вас конфетка.
– Что, простите?
Слышу, как Алексей Иванович смеётся в трубку.
– Шучу. Просто выражение такое. Да и нельзя мне, – диабет.
Улыбаюсь, хотя моего лица он и не видит.
– Когда узнаю что-то, непременно сообщу, – говорит Дорофеев и кладёт трубку.
Я облегчённо вздыхаю. По крайней мере, есть надежда. А это уже немало.