Глава 49.
1920 год
Солнце стояло над горизонтом в морозном туманном облаке, отсвечивающем всеми цветами радуги. Тело Александра, разогретое работой, не чувствовало холода, но в груди нестерпимо жгло и болело от вдыхаемого ледяного воздуха. При каждом ударе топора из горла его вырывался громкий страдальческий стон.
Вышел из своей избушки Сергей, называвшийся теперь братом Северианом, улыбнулся:
- Утра тебе доброго, Саня. Давай-ка, я немного потружусь!
- Долго спишь, монах, - проворчал Александр, отдавая топор. — Солнце смотри уже как высоко поднялось.
- Верно, проспал сегодня! — согласился весело Сергей. — Мой грех, каюсь.
- Всю ночь в окне твоём я видел свет! — надсадно закашлялся Александр. - Молился, поди? Потому и проспал. Эх, монах…
- Ночная молитва не снимает с меня вины! — топор в руках брата Севериана легко взмывал вверх, на секунду замирал в высшей точке и так же легко, будто своей волей, падал на очередное полешко, раскалывая его пополам. — Но почему, скажи мне, не спал ночью ты?
- Не спалось, - пожал плечами Александр.
- А пойдём-ка ко мне в келейку, - предложил монах. — У меня и чайник на печи кипит. Небось, бабья болтовня да детский щебет давно уж надоели тебе.
- Не боишься, что буду агитировать тебя против Бога? — усмехнулся Александр.
- Господь просвещение мое и Спаситель мой, кого убоюся? Идём! А дрова я доколю попозже.
В келье брата Севериана было на удивление светло и уютно. Слева от двери излучала приятное тепло небольшая печка. На плите пел чайник, в котелке варилась какая-то похлёбка. За печью стояла лавка, покрытая серым солдатским одеялом, под которым угадывались соломенные циновка и подушка. У противоположной от двери стены виднелся массивный сундук, на нём стопка книг. В тёмном углу киот с иконами и тлеющей лампадкой. Справа под окном помещался стол и два табурета, а ближе к двери ларь для продуктов, на нём ведро с водой, на стене полка с посудой.
- Как в твоей избушке… - вздохнул Александр.
- Что? — не понял монах.
- Хорошо у тебя. Покойно. Как будто в детстве. У нас неподалёку старушка жила. Нет, не родственница, просто одинокая старушка. Привечала она нас, ребят. Вот в её избе так же было. Ещё часы на стене тикали у ней. А если летом, то, случалось, муха в окне жужжала. И так мирно и тихо в душе делалось… - Александр вздохнул.
- Хорошая старушка была, коли рядом с нею мирно делалось. Значит, она и сама мир в душе стяжала, и вам его дарила.
- Ты тоже стяжал?
- Нет… - вздохнул брат Севериан. — Только стремлюсь к этому. Садись к столу, брат. Чаёк у меня травяной, вкусный. Грешен я, люблю это дело, балую себя, и избавиться от пристрастия своего не могу.
- Давай твоего чайку. Выходит, молитва тоже не помогает мир в душе обрести? — Александр сел за стол.
- Только молитвой и обретается он. Да, видно, плохо молюсь, - вздохнул монах.
- Странные вы люди, от жизни отстраняетесь, ничего для народа своего сделать не хотите. Только и делаете, что молитесь. Мне, что ли, в монахи податься? Да не смогу я бездельничать. Мне подавай борьбу. Тяжко мне здесь взаперти сидеть, душа дела просит. Вот скажи мне, монах, о чём ты молишься? Вроде бы грехов у тебя нет. Баб ты в руках отродясь не держал, пьяным не колобродил, душегубством не занимался. Или, может, сестра твоя не знает о тебе чего-нибудь? Может, ты ограбил кого да каешься теперь? Скажи мне, святой отец, о чём ты молишься? Я понять хочу! — Александр ударил себя ладонью по груди, на лице его появилась гримаса, словно решал он трудную задачку и не мог найти нужного решения.
- Не называй меня святым отцом, - улыбнулся брат Севериан. — Не положено у нас, православных, так говорить. Святость человека узнаётся по его кончине. Это у католиков сплошь святые отцы, а я грешен. Грешен, Господи…
Сергей перекрестился, лицо его приняло удручённое выражение.
- Так в чём же грешен-то? Сознавайся, монах!
- Не грабил я никого и душегубством не занимался, это тебе Ксюша верно сказала. И про баб, и про пьянки. Только гнездится во мне грех, страшнее которого нет ничего на земле.
- Это какой же? — Александр с интересом посмотрел на монаха.
- Гордыня и тщеславие.
- Гордыня хуже душегубства?!
- Так и есть. От гордыни все грехи рождаются. И зависть, и злоба, и душегубство. Слыхал, наверное, про падшего ангела Люц-ра? Красив он был и умён, и не было сравнимых с ним среди созданий Божиих. Одолела его гордыня, посчитал он себя равным Самому Творцу, затеял воевать с Ним. За то и был ниспровергнут с небес в преисподнюю. Боюсь, что и меня Господь низвергнет на Суде Своем.
- Что же плохого в гордости и гордыне?! Если ты радуешься своим успехам, радуешься делам своих рук? Если ты осознаёшь свою силу, своё умение? Если тебе воздают должное окружающие? Ведь гордость даёт тебе силы, волю идти дальше! Знаешь, сколько раз бывало на войне, что только гордость не позволяла мне сломаться? Я говорил себе: ты можешь, Александр! Эта задача тебе по плечу. И я делал. И я побеждал!
- А потом кусок металла влетел в твоё тело, конь сломал твою ногу, и ты стал беспомощным, будто малый ребятёнок, - мягко улыбнулся брат Севериан. — И никакая воля уже не могла тебе помочь. Нет, Александр, это зыбкая надежда — на свои силы и свою волю. И на ум тоже. Видал я таких, которые по ранению ум теряли, словно дети несмышлёные делались.
- А на кого надеяться-то? На тебя, что ли, монах? — вскипел Александр.
- Что ты! Что ты! — всплеснул руками Сергей и засмеялся.
- На кого же? Говори!
- Про Суворова слыхал?
- Ну…
- Так вот он всегда говаривал: «Молись Богу — от Него Победа. Бог наш генерал, Он нас и водит». Помнишь ведь, Суворов никогда не проигрывал сражений. Был ещё флотоводец Феодор Ушаков, он тоже только на Господа возлагал все надежды и всегда побеждал. Ни разу поражения не потерпел, ни один его матрос в плен не попал.
- Случайность это. Небось, беляки тоже молились, а я, атеист, их разбивал так, что только перья от них летели.
- Так ведь прежде чем у Бога милости просить, Ему и послужить надо. Жизнью своей по Заповедям, любовью, добрым делом. Ежели ты молишься, а перед тем замучил невинного человека, то какого ответа ждёшь? И белые, и красные, и бандиты всех мастей, - все в грехах погрязли.
- Отчего же красные победили? Ещё чуть-чуть, и не останется врага на земле нашей.
- Промысл Божий угадать нельзя. Только Он знает, какими путями привести нас к покаянию и очищению. И вести ли вообще. Может, лучше целиком народ извести с лица земли. Вот ты говоришь, о себе монахи молятся, душу свою берегут. Если бы в Содоме Бог нашёл бы хотя бы десять праведных мужей, не погубил бы города. Так и в России — если останется хоть сколько-нибудь православных русских, чтущих Господа, живущих по заповедям Его, пожалеет Он всех остальных, хоть даже и безбожников. Молимся, Александр, мы не только за себя. За Русь-матушку просим в слезах. Примет ли Господь наши недостойные молитвы, не знаю, но уповаю на милосердие Его.
- Эх, монах ты, монах… Всё бы тебе об одном… - вздохнул Александр. — Однако хорошо здесь у тебя, покойно…
- Так и перебирайся ко мне жить. Ежели, конечно, тебе мои ночные молитвы не будут против души. Спи на лавке, а я на сундук переберусь. И гомона детского здесь нет, и Ксения перед глазами мелькать не будет.
- Ксения у меня уже два с половиной года перед глазами мельтешится, - усмехнулся Александр.
- Любишь ты её. А она тебя.
- Люблю? Пожалуй. Как сестру меньшую. По-другому нельзя, я женат.
- Ложью пытаешься сердце своё остудить, - вздохнул монах.
- Ложью?!
- Нет у тебя жены. Может, и была когда, но сейчас одинок ты и несчастен, будто сиротка малая.
- Откуда ты знаешь, монах?! — закричал Александр. — Откуда ты всё знаешь? Что ты в душе моей высматриваешь?
- Она у тебя открыта для всех, тут и высматривать нечего. Любишь ты Ксюшку, а сознаться себе боишься. Открыться любви боишься.
- Выходит, я трус? — устало переспросил Александр.
Монах улыбнулся:
- Налью-ка я тебе ещё чаю.
- Стар я, монах. Нет во мне того, что в юные годы было. Значит, не любовь это.
- Привыкли люди плотские вожделения называть любовью, оттого и обжигаются часто. А любовь — это от Бога. Это чистое. Это когда жизнь свою отдать не жалко за любимого человека. Это когда ночью спать не станешь возле постели больного. Когда последний кусок хлеба ему отдашь.
Александр молчал.
- Разве не берегла себя Ксения в отряде? Она не рассказывала, да я по лицу её вижу. Берегла. Оттого, что кроме тебя ей никто не нужен. Не отталкивай её, Александр. Прими её как супругу. Иеромонах Антоний вас обвенчает, и живите не как двое, но как одна плоть.
Золотилось солнце в завитушках морозного рисунка на окне, уютно пел чайник, дышала теплом печка.
- Эх, монах… Как же не хочется уходить отсюда!
- Оставайся! — улыбнулся Сергей.
- И в избе без меня посвободнее будет, а? — подмигнул ему Александр. — А ты мне рассказывать будешь свои сказки.
Он вышел из кельи, и на душе его было чисто и светло.
- Александр! — выскочила на крыльцо Ксения. — Куда ты пропал?
- Я был у твоего брата в гостях.
- Что он тебе говорил? Ты какой-то… какой-то совсем другой. Прямо светишься весь!
- Детство вспомнилось. У бабушки моей точно такая же избёнка была. И знаешь, Ксюша, я перейду покудова жить к Сергею. К брату Севериану.
- Жить? — растерялась Ксения. — Ты уходишь от нас?
- От вас? Неееет… Куда уж от вас уйдёшь! Особенно от тебя! — он залихватски подмигнул девушке и вошёл в избу.
И сразу детский гомон и гвалт оглушили его. Гринька отнимал у старшей сестрички Марфуши серого кота Ваську, та не отдавала и жаловалась матери, а кот, проявляя героическое терпение, не сопротивлялся, только громко и жалобно мяукал.
- Это что ещё такое?! — грозно рявкнул Александр. — А ну, оставить в покое животину!
Гринька от неожиданности ослабил хватку, и Васька, воспользовавшись моментом, выскользнул из детских ручонок и запрыгнул на печку, под защиту старого дедушки Ермолая.
- Ох, горе моё! — вздохнула Зоя. — Анфиса! Ну ты бы хоть за меньшими приглядывала! — укорила она старшую дочь, сидевшую у окна с прялкой.
- Не слушаются они меня, маманя. А встать да подзатыльников надавать — неохота веретено останавливать.
Послышались во дворе голоса.
- Кто-то пришёл… - насторожилась Зоя.
И тут же на пороге в клубах пара появилась женщина, замотанная в толстый платок поверх тулупа.
- Кто это? — недоуменно спросила Зоя.
- Я это, Зоя! — гостья стала освобождаться от платка, но замёрзшие пальцы плохо справлялись.
- Ну-ка, дай-ка! — Зойка подошла к женщине, развязала узел.
Голос её казался таким знакомым…
Наконец гостья скинула с себя одежду:
- Ну, Зоенька, теперь узнаёшь меня?
- Лушенька! — взвизгнула Зойка. — Подруженька моя милая! Входи же, входи же, родная!
- Ох… - пробормотал Александр. — Мне и вправду пора идти отсюда.
Он подхватил тулупчик и выскочил из избы.
- Постой! — крикнула Ксения и выметнулась следом за ним.
Спустился с печи, подслеповато щурясь, дед Ермолай: любопытство одолело старика, кто же такой явился в его избушку.
Когда восторги от встречи немного утихли, Зоя усадила Лукерью за стол.
- Ешь, Лушенька! — сказала она, ставя перед гостьей миску тёплых щей. — Небось, голодная. Как нашла-то дорогу сюда?
- Добрые люди подсказали, - Лукерья взялась за ложку. — Я, Зоенька, порадовать тебя приехала.
- Что? — насторожилась Зойка.
- Весточку от Николая, от мужа моего любимого и брата твоего, получила.
- Да ну! — радостно всплеснула руками Зоя. — Жив?
- Жив.
- Слава Тебе, Господи! — перекрестилась Зойка и поклонилась в угол с иконами. — Ты поешь, поешь, Лушенька, потом расскажешь!
Однако Лукерья, видя плохо скрываемое нетерпение, продолжила:
- Арестовали его, оказывается, по приказу Анютки Кормухиной. То есть Курвовской, или как её там. Арестовали как контрреволюционный элемент.
- Контрреволюционный?!
- Да. Припомнила ему Анютка, что он и при белых, и при банде в деревне оставался, в партизаны не уходил. Припомнила, что женат он на дочери богача.
- Богача… - горько усмехнулась Зоя. — Дворцы у отца твоего были, видно, брильянты да счета в банке. Всё горбом своим заработал. Нет, Лушенька, припомнила она Коленьке, что девчонку не увидал в ней когда-то. Что поймали её на поджоге, что выгнали из деревни с позором. Так где теперь Николай?
- В Томске какую-то станцию строят, я не совсем поняла. Какое-то ликстричество делать будут. Да мне и не интересно это было. Жив, и слава Богу. Я, Зоенька, к нему поехать хочу. Как думаешь, пустят меня свидеться с ним?
- К нему?! — всплеснула руками Зоя. — Да постой, как ты узнала-то, где он?
- Человек приезжал, который заключённым воду возит. Отлучился он в наши края по своим нуждам, а Николаша его и попросил весточку мне передать. И вот… записку прислал мне…
Лушенька полезла за пазуху и вытащила на свет маленькую скомканную бумажку, на которой корявым почерком были выведены несколько слов. И столько в этих словах читалось любви, столько тоски по дому, что сердце у Зойки защемило в груди.
- Вот что, Луша. Не отпущу я тебя одну в такую даль. Сама с тобою поеду.
- А ребятишки?! — Лукерья заметно обрадовалась словам подруги.
- Ксюша с ними останется. Да и Анфиса уже взрослая. Справятся без меня. Твои-то с кем? Ой, я и не спросила, как здоровье дядь Филимона и тёть Полины.
- А тяти уже нет… - потерянным голосом сказала Лушенька.
- Как нет?!
- Помер тятя. Не смог он перенести, что дом и хозяйство отняли у них. Не смог. Всё ходил, жаловался, плакал, что своим трудом заработал, никого не обманул. Потом, смотрю, вроде не в себе он. Заговариваться стал. И чем дальше, там хуже. Мы с мамкой уговаривали его, чтобы не травил себя. У Фрола, мол, тоже всё отняли, самого арестовали, на каторгу отправили. Нет, не слушал нас. А недели три назад… не проснулся утром. Видно, не выдержало сердце горя.
Слушала Зоя подругу и вспоминала слова Фрола, что земные богатства рассыпаются в пыль, а небесные навсегда с человеком останутся. Он, Фрол, стяжал себе веру в Бога непоколебимую, которая держит его на плаву, убеждение, что всё случается по воле Его и только на благо человеку, да дела свои добрые. А у Филимона веры такой не было. Оперся он на то, что своими руками создал, а отняли у него созданное — он и не выдержал. Видишь как, даже умом повредился. Помер… не старый ещё мужик-то был.
- Царствие небесное новопреставленному рабу Божию Филимону, - перекрестилась она, когда Лушенька закончила свой грустный рассказ.
- Для него, может, и лучше… - Лукерья подняла на Зою взгляд. — Только маманю жалко. Осталась она одна. У тётки Аглаи хоть надежда есть, что вернётся Фрол.
Хотела было Зоя сказать подруге, что у её мамани могилка есть, куда придти помянуть, а будет ли она у Аглаи? Вовремя сообразила, что сама Лукерья в таком же положении теперь.
- Что Аглая-то сейчас?
- У Анютки своей живёт в станице. Ой, ты хоть скажи мне, что это за человек тут был, когда я вошла? Не муж ли Ксюшин?
- Не муж! — засмеялась Зоя. — Но чувствуя я, что скоро будет им.
Будет! Это Зоя знала точно. Потому что какие бы дела не творились на земле, какие бы войны не гремели, всё равно любовь будет выше этого. И новая, лучшая жизнь тоже будет, потому что любовь все беды одолеет, всё преобразит.
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 48) Лагерь
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit