Глава 17
– Водительское удостоверение, ПТС и страховку на машину предъявите, пожалуйста, – прозвучал над головой голос, не терпящий возражений, чёткий, с той самой выученной интонацией, которую оттачивают годами, чтобы сразу ставить собеседника в положение ниже по рангу.
Ерофей слегка поморщился. Движение лица получилось едва заметное, но вполне искреннее. Он никогда не питал особого уважения к сотрудникам ГАИ, и дело было не только в личном опыте, а скорее в том устойчивом, почти генетически переданном отвращении, которое впитал от отца ещё в юности. Андрон Гордеевич, прослуживший большую часть своей жизни на прокурорских должностях, имел странное хобби, напоминавшее игру в кошки-мышки, только с заранее известным победителем. Игра заключалась в том, чтобы выезжать на своей старенькой, специально для этого припасённой отечественной малолитражке, кататься по маршрутам, где точно дежурят постовые, и ждать, когда его остановят.
Обычно он узнавал о местоположении патрулей заранее – через неофициальные, но надёжные каналы, – после чего устраивал представление, достойное хорошего актёра средней руки. Проезжая мимо, он демонстративно пил что-то из стеклянной бутылки, словно нарочно провоцируя остановку, а когда интерес к нему проявлялся, строил из себя добродушного, слегка навеселе мужичка, который «совсем капельку» позволил себе по случаю дня рождения любимой тёщи или годовщины службы в армии.
Он покорно выходил из машины, соглашался на всё, что ему предлагали – от дыхания в трубочку до прохода в дежурку, – и всё это время незаметно вёл видеозапись, используя для этого миниатюрную камеру, спрятанную в ручке, торчащей из кармана его пиджака. Как только речь заходила о взятке, и гаишник, выслушав нытье по поводу «да я первый раз» и «отпустите, пожалуйста», начинал осторожно намекать или прямо предлагать «решить вопрос на месте», прокурор мгновенно менялся в лице, доставал телефон и на громкой связи вызывал службу собственной безопасности ГУВД, представляясь по всей форме.
Реакция у постового всегда была одна: он мгновенно бледнел, зеленел, а порой казался готовым просто испариться на месте. Андрон Гордеевич смотрел на это с удовольствием гурмана, наблюдающего, как опытный повар готовит его любимый стейк. Особенно он радовался, если дело доходило до возбуждения уголовного дела, и взяточник, в прямом смысле слова, отправлялся в места не столь отдалённые, причём на «красную» зону, созданную специально для таких вот «оборотней в погонах».
То, что сам прокурор был далеко не безгрешен и умело собирал с подконтрольных структур то, что считал своей «положенной долей», его не волновало. Он свято верил, что разделение на «своих» и «врагов» не только возможно, но и необходимо. А «враги» – это те, кто не умеет быть осторожным или не хочет делиться. Или те, кто не умеет делать всё, как надо.
Ерофей, вспоминая всё это, машинально передал документы гаишнику и вышел из машины, чтобы немного размяться. До Волхова оставалось не так уж далеко, но за последние недели он провёл слишком много времени в душном, пропитанном запахом свежесваренного кофе кабинете. Надо было размять ноги и заодно показать, что ему скрывать нечего.
Сержант, молодой, но уже умеющий смотреть с прищуром, как это принято у тех, кто служит на дороге, изучающе оглядел его с головы до пят, останавливаясь на лице дольше, чем это было бы просто вежливым вниманием.
– С вами всё в порядке? – поинтересовался он голосом, в котором, казалось, уже притаился намёк на дальнейшее развитие событий.
Ерофей приподнял бровь, усмехнулся краем губ – так, чтобы это считывалось скорее как насмешка, чем как доброжелательность, и ответил:
– А почему, по-вашему, нет?
– Вы выглядите как-то… – сержант замялся, будто подбирая формулировку, но смысл был предельно ясен.
– У меня с утра температура. Простудился, – проговорил Ерофей, чуть твёрже, чем было нужно, добавив в голос вызов, точно зная, к чему всё идёт. Он прекрасно помнил отцовские рассказы: эти вопросы никогда не задаются из простой заботы о здоровье незнакомого гражданина. Они – лакмусовая бумажка. Если водитель выглядит слишком возбуждённым, слишком покрасневшим или, наоборот, подозрительно вялым – можно заподозрить алкоголь или вещества. Сделаешь неверный шаг, позволишь себе неосторожность в словах или выражении лица, и тебя тут же «прокатят» на освидетельствование. Не потому, что ты виноват, а потому, что можно. Потом уже будешь объяснять, сдавать анализы, оправдываться, тратить часы, нервы и репутацию.
Сейчас же у Ерофея не было ни времени, ни настроения на лишние игры. Он смотрел на сержанта твёрдо и хладнокровно, и только рука в кармане легонько сжалась в кулак. Если тот попросит дунуть – подумает. Если потребует – подчинится. Но уже с мыслью, что в его голове откуда-то, из глубины памяти, снова поднимается знакомое ощущение – раздражение на людей в форме.
Потому Деко предпочёл промолчать, лишь сжал губы в тонкую линию, давая понять, что на провокации поддаваться не намерен.
– Что у вас в багажнике? – осведомился сержант, не отходя в сторону и всем своим видом показывая, что отступать не собирается, даже если повод для проверки едва ли можно было бы назвать убедительным. Голос его звучал вежливо, почти буднично, но именно эта мягкость и выдавала подлинную природу вопроса – на самом деле это не было просьбой, а приказом, только завуалированным, с притворной обходительностью, призванной сделать отказ невозможным без последствий.
Деко прекрасно понимал, чем может обернуться попытка качать права. Стоило заговорить о видеофиксации, понятых, протоколе и порядке проведения досмотра, как тут же начнут придираться ко всему – к лампочка в фарах, к аптечке, к тонировке, к запаху в салоне, к взгляду, в конце концов. Поэтому, глубоко вздохнув и внутренне «смирившись» с неизбежным, он молча направился к багажнику, открыл его, демонстрируя полную покорность. Внутри, как и следовало ожидать, не было ничего подозрительного – лишь кусок изогнутой арматуры, выкрашенный в синий цвет.
Сержант, чуть оживившись при виде последнего, с заметным интересом спросил:
– А это зачем?
Вопрос прозвучал с той самой интонацией, в которой уже звучала надежда – вот оно, что-то, за что можно зацепиться, нечто, пусть и мелкое, но достаточно странное, чтобы начать раскручивать ситуацию. Деко, с трудом сдерживая раздражение, ответил сдержанно, но достаточно твёрдо, чтобы у гаишника не осталось сомнений в его уверенности:
– Это не арматура. Это рычаг для баллонного ключа. Удобнее поддевать, чтобы колесо снимать. Трубу возить неудобно, она постоянно гнётся, а это – в самый раз.
Сержант промычал в ответ что-то неопределённое, недовольно, но, по сути, согласился. Он даже сунул голову в багажник, словно рассчитывая отыскать неучтённый труп или пару мешков с незаконными веществами, однако после беглого осмотра вынужден был признать поражение. Выпрямившись и скрыв досаду под сухим кивком, он протянул документы и коротко козырнул:
– Можете ехать.
Деко не ответил. Он забрал бумаги, вернулся к машине, сел за руль и плавно, не спеша, как будто ничего и не произошло, покатил вперёд, оставляя позади «этого…» в виде блестящего жилета, фуражки с кокардой и укоренившейся привычкой считать любого на дороге потенциальным «кошельком с ножками».
В зеркале заднего вида мелькнул силуэт поста – незначительный, но почему-то в тот момент он вызвал в нём такой прилив ярости, что Деко невольно чертыхнулся сквозь зубы. Всякий контакт с представителями «внутренних органов», как он их называл с плохо скрываемым презрением, вызывал у него острое внутреннее отторжение, переходящее порой в почти физическую ненависть.
Ведь именно они, эти безликие и равнодушные «служаки», в своё время довели до смерти его отца, посадив того на много лет в лагерь, где охранники над ним откровенно издевались. Ему не давали положенного при диабете питания, кормили тем, что не всякий собачий приют стал бы принимать. Отказывали в медицинской помощи, тянули с выдачей лекарств, закрывали глаза на жалобы. Всё это было не просто халатностью – это была медленная казнь, устроенная руками системы, которая, в отличие от преступников, считала себя непогрешимой.
Если бы Ерофей мог, он бы с удовольствием собственноручно прикончил каждого, кто к этому был причастен. Но беда была в том, что виновных оказалось слишком много – никто не нажимал на курок, не оставлял синяков. Ответственность размазалась, разошлась тонким слоем по десяткам равнодушных лиц и фамилий. Потому всё, что он мог теперь – это помнить. Он мотнул головой, стряхивая липкие неприятные мысли, переключил внимание на дорогу и на то, что предстояло сделать в самое ближайшее время.
А сделать надо было многое. Конкретно сегодня – проконтролировать экзекуцию, настоящую, продуманную до деталей, которую он собирался снять на видео. Это должно стать посланием. Увидит, кому следует, и содрогнётся. После – уничтожить телефон, в который заранее вставили сим-карту, оформленную на безымянного бомжа, почившего вчера в пьяном угаре, и теперь покоящегося на дне Финского залива. Паспорт умершего пока был у людей Деко – возможно, ещё пригодится.
Да, планы пришлось менять. Ерофея на днях выбесила история с Матильдой Яновной Туггут – той самой дамой, на которую он рассчитывал, а она взяла и всё рассказала мужу, генералу СК. Тот, естественно, отреагировал, приказал копать, но, к счастью, его подчинённые довольно быстро зашли в тупик: единственный, кто мог что-то рассказать, «переговорщик», погиб в «несчастном случае» – якобы ДТП. Никаких следов и улик. Другой участник акции, – бывший журналист, написавший скандальную статью с разоблачением Матильды Яновны, – той же ночью не проснулся. Передоз. В его квартире пропали телефон и ноутбук, и теперь даже самым дотошным следователям не за что было зацепиться.
Поначалу разозлившись, Деко вскоре успокоился. Он даже перестал злиться на доктора Туггут, поскольку лично он не питал к ней ни симпатий, ни ненависти, она была просто пешкой, временной, не слишком ценной. Решил, что не стоит тянуть льва за усы и давить на неё дальше, хотя чувствовал себя использованным.
И всё-таки, несмотря на то, что следы были подчищены, а ниточки оборваны, Ерофей знал: за его спиной уже чувствуется дыхание чужого интереса. И значит, что пора действовать быстро, жестко и без колебаний, а потом можно будет отправиться куда-нибудь за границу и провести полгода под солнцем и пальмами, пока здесь всё затихнет.
Он придумал новый способ, – куда более действенный, чем всё, что пытался организовать прежде, – как дать понять доктору Эллине Родионовне Печерской, кого именно он считает главной виновницей в смерти отца, Андрона Гордеевича. Не вышло с липовым кредитом, она оказалась слишком осторожной. Не получилось надавить через медицинскую составляющую, – Туггут не помогла. Что ж. Теперь всё будет иначе: то, что случится, останется с Печерской до конца её жизни – станет ночным кошмаром, возвращающимся снова и снова, с криком, с потом на лбу, с давящей, как бетонная плита, виной.
Поздним вечером Ерофей въехал в Волхов и без труда нашёл нужный адрес. Там всё уже было подготовлено, подручный нашёл данные в даркнете, собрал информацию, проверил, нашёл исполнителей. Номер частного дома был отлично виден с дороги. Деко проехал мимо, не задерживаясь, свернул в переулок и остановился в паре сотен метров от цели, чтобы не привлекать лишнего внимания. Потом перебрался на заднее сиденье, достал бинокль и стал наблюдать.
На улице сгущались сумерки. Фонари зажигались один за другим, рассеивая тьму мягким, тусклым светом. Машина стояла в тени, Ерофей ощущал глухое напряжение. Он нервно менял положение, посматривал на циферблат и ждал, когда начнётся то, что он сам для себя называл не иначе как «акция».
Он прибыл в город заранее – за четыре часа до начала. Машина с питерскими номерами в этом случае уже не вызовет подозрений. Теперь оставалось только ждать. Когда стрелки замерли на половине третьего ночи, над наблюдаемым домом пополз вверх тонкий, едва различимый в ночной тьме дымок. Сначала это был просто шлейф, почти неощутимый. Затем сделался гуще, плотнее, и вскоре забрезжили робкие отблески огня. Ещё мгновение, и пламя, набрав силу, вырвалось наружу, озарив улицу тревожным, живым светом.
Дом вспыхнул, словно был соткан из сухой бумаги. Пламя быстро обхватило его с трёх сторон, будто само знало, куда идти. Это было не просто возгорание – возмездие, запланированное и выверенное до секунды. Ерофей смотрел, не отрываясь. Его глаза сияли отражением костра, а душа ликовала. Для кого-то это был пожар, несчастный случай, беда. Для него – акт справедливости. Он вдыхал запахи обугленной древесины, горящей краски, пластика и резины и чувствовал, как они становятся душистым ароматом. Он снимал происходящее на телефон, ловя каждый всполох, каждый хруст прогоревшей балки.
Но вот вдалеке завыли сирены. Вскоре красный автомобиль с мигалками подъехал и остановился. Из него высыпали пожарные, слаженно, без суеты, начали разматывать рукава. Один побежал к люку, открыл его, пытался подключиться к водопроводу. Не вышло – что-то мешало. Рядом стоявший скомандовал использовать резервуар машины, сам связался с кем-то по рации. Возможно, звал подмогу.
Дальше всё происходило, как в замедленной съёмке: появились полицейские, затем карета «Скорой помощи», на улицу начали выбегать люди – сонные, испуганные, но жаждущие зрелища. Толпа выросла по обеим сторонам дороги. Говорили шёпотом, снимали на телефоны, делали предположения, перешёптывались.
Ерофей тем временем выключил запись и убрал телефон. Всё нужное было отснято. Теперь он хотел другого – ощутить тепло пламени не только кожей, но и сердцем. Он вышел из машины, направился в сторону толпы, стараясь не выделяться. Подошёл как можно ближе, остановился у самой оградительной ленты. Полицейские дальше не пускали, но отсюда было видно всё. Деко стоял, и, не скрываясь, наблюдал за происходящим.
Пожарные, к неудовольствию толпы, не спешили лезть внутрь пылающего дома. Вместо этого они поливали соседние постройки, защищая их от жара и искр. Люди шумели, кто-то выкрикивал недовольство – мол, почему не тушат сам дом? Почему занимаются ерундой?
Вскоре к ним подошёл крепкий, коренастый пожарный с усами и рявкнул, глядя прямо в лица:
– Мы свою работу знаем! Хотите, чтобы вся улица сгорела?!
После этого наступила тишина. Все притихли.
Руки у Ерофея чесались – до зуда, до ломоты в пальцах – снова достать телефон, снять ещё один кадр, зафиксировать, как языки пламени лижут остатки строения, как бегают люди в форме, как толпа пялится, жадно вдыхая запах чужой беды. Но он сдержался. Прогнал желание, будто назойливую муху, не позволил себе даже потянуться к карману. Нет. Если полиция начнёт искать поджигателя среди зевак, он не должен ничем выделяться. Пусть будет просто случайный прохожий – уставший, равнодушный, один из десятков. Не снимать, не улыбаться, не уходить слишком поспешно – всё это могло бы привлечь внимание. Остаться – значит раствориться.
Выдать его мог бы, пожалуй, только взгляд и блеск в глазах. Не тот, что бывает у людей при виде пожара, а особенный, холодный, выверенный, внутренне удовлетворённый. Но увидеть его мог бы лишь тот, кто знает, на что смотреть. Криминальный психолог, возможно. Но и таких, по расчётам Деко, в Волхове не водилось. Здесь по-прежнему искали поджигателей по запаху бензина и показаниям соседей.
Он постоял ещё минут десять, скрестив руки на груди, наблюдая, как ярость огня постепенно сходит на нет, превращаясь в догорающие клочья дыма. Потом заскучал. Насыщение пришло внезапно, как после сытного ужина, когда еда уже не радует, а просто давит. Он повернулся, медленно, не торопясь, пошёл к машине, сел за руль, включил зажигание. В салоне было темно и тихо. Он достал телефон, открыл мессенджер. Сообщение пришло полчаса назад.
«Внучка уехала к дедушке».
Усмехнулся. Один из его людей – парень с театральной тягой к пафосу – любил такие шпионские выражения. Это означало: всё сделано. Печерская получила, что заслужила.
– Получите и распишитесь, Эллина Родионовна, – шепнул Ерофей с кривой усмешкой.
Вскоре его машина плавно выехала из переулка, набирая ход. Он возвращался в Питер и не просто довольным, а внутренне умиротворённым. Как после долгой и болезненной операции, завершившейся без осложнений. В маленьком, тихом Волхове он оставил не просто обугленные доски и пепел. Он оставил послание.
Мой роман о начинающих врачах
Молодые, неопытные, но очень амбициозные, они только начинают свой путь в медицине, где каждый день – экзамен на выживание, чувство юмора и человечность.