Глава 16
– Михаил Сергеевич, – медсестра Каюмова позвала хирурга, который только что закончил обедать и собирался заняться наведением порядка в медицинских документах, лежащих неаккуратной стопкой на его рабочем столе, рядом с толстой папкой истории болезней и чашкой остывшего чая. – Там поступил раненый. Срочно.
– У нас всегда всё «срочно», – проворчал доктор, но на призыв откликнулся, отодвинул стул, с усилием поднялся – ноги заныли от долгого состояния за хирургическим столом, – и, бросив беглый взгляд на часы, вышел. Торопливым шагом он направился за Полиной, уже успевшей обогнать его и выйти в коридор. Пока шёл, мужским взглядом отметил её невысокую ладную фигурку, скрытую под больничной формой, в которой, несмотря на мешковатость, всё равно угадывались приятные глазу изгибы. В других обстоятельствах она могла бы произвести на него более романтическое впечатление, чем сейчас, когда за стеной гудел дизель электрогенератора, а из перевязочной доносился запах йода и хлорки. Но… не время, не место.
Чтобы стряхнуть это приятное, почти неуместное в данных обстоятельствах наваждение, доктор Глухарёв даже провёл несколько раз ладонью по волосам, будто поправляя – машинально, с привычным жестом, закреплённым годами. Это помогало ему сосредоточиться. Но не только. То был его маленький секрет. Волосы являлись для врача предметом особой, от всех скрываемой гордости. Их густота, тяжесть, естественная волнистость и мягкий пшеничный цвет не раз становились темой для чужих замечаний, особенно в мирное время. Они удачно оттеняли серо-голубые глаза, то становившиеся стальными, то – прозрачными, почти как лёд, в зависимости от освещения и настроения.
Одно время врач даже собирался отпускать бороду – пушистую, с золотистым отливом, аккуратную, – и она ему тоже шла. Тогда Михаил напоминал русского богатыря, каким их любя изображают живописцы – в броне, с мечом, суровым взглядом и добрым сердцем. Но работа в прифронтовом госпитале, где постоянная стерильность и точность были необходимы, как воздух, не оставила места для лишнего. Да и времени ухаживать за бородой не оставалось, и потому утреннее бритьё электрической машинкой стало ритуалом. Было ещё желание сделать причёску «под ёжик», но рука не поднялась лишиться своей копны.
Порой, глядя на себя в зеркало, Глухарёв позволял себе шутку – находил сходство с принцем Чармингом из «Шрека». Между прочим, тот тоже носил причёску на прямой пробор – рискованное дело, почти никому не идущее, но ему такой фасон подходил. Пробор ложился идеально, подчёркивая форму черепа, линию высокого лба и аккуратные виски. Михаил был редким исключением и знал это, хотя вслух не признавался.
Шагая впереди доктора, Полина тоже ощутила его взгляд на своей фигуре. Буквально жаром прошёл от затылка, по шее, вызвав мурашки на смуглой коже, дальше по спине, ниже, до самых пяток, обтянутых белыми хлопковыми носочками, и выше, – в обратном направлении. Девушке даже стало приятно: весь женский медперсонал госпиталя знал, что доктор Глухарёв не только симпатичный, но и довольно неплохо скроен и сшит – крепкое телосложение, широкие плечи, сильные руки. Даже в больничном халате он выглядел подтянутым, и многие это замечали, хоть и старались не показывать.
Он хороший медик, уверенный, собранный, выдержанный, знающий. А недавно даже подвиг совершил – прикрыл товарищей от огня снайпера и потом, уже в одиночку, взял врага в плен. Без поддержки, без приказа – просто действовал по обстоятельствам. Причём второго из той вражеской группы точным и молниеносным движением сделал «двухсотым» без колебаний. Всё это произвело впечатление даже на бывалых бойцов, не говоря уже о медсёстрах.
Правда, увы, Михаил хотя и посматривал на Полину, а также на некоторых других медработниц, но ни к кому не подкатывал. Со всеми вёл себя предельно вежливо, без лишних вольностей, относился, как к коллегам, с уважением, иногда даже с отстранённой холодностью. Мог, впрочем, и комплиментом одарить – коротким, метким, деликатным. Сказанным так, что его ещё три дня потом обсуждали в ординаторской. Но дальше этого никогда не заходил.
Такое поведение стало благодатной почвой для распространения слухов. Кто-то сказал, что у доктора Глухарёва есть дома любимая женщина – красивая, утончённая, но замужем. Разводиться не собирается, а Михаил страдает, сохраняя ей верность, как рыцарь прекрасной даме. По другой версии, на СВО он отправился из-за несчастной любви – воспылал чувством к девушке, а она его отвергла, выбрала другого, и Михаил ушёл добровольцем, чтобы забыться. Были ещё версии – что он вдовец, что у него ребёнок, что он монах в душе. Много чего говорили – версии множились, обрастали деталями, но правды не знал никто. Сам Михаил предпочитал о личной жизни вообще ничего не рассказывать.
– Куда вы меня ведёте, Полина? – удивился доктор, когда медсестра покинула основной хирургический блок и, свернув с главного коридора, через крытый переход направилась в примыкающее небольшое модульное строение. Оно было возведено недавно, и раньше туда никого не пускали. В коридорах ходили слухи: кто-то говорил, что там будет морг, кто-то – что склад, кто-то – что штаб. Но морг уже имелся – в хорошо укреплённом блиндаже с холодильной установкой и плиткой на полу. Так что смысл сооружения оставался загадкой.
– Там раненого привезли, сказали, нужно срочно осмотреть, у него подозрение на гангрену, – просто сказала Полина, не оборачиваясь, но явно слыша шаги Михаила за спиной. В её голосе не было тревоги, только уверенная, спокойная деловитость.
Михаил хмыкнул в ответ, ничего не говоря, и вскоре они вошли в типичную смотровую. По первому впечатлению – ничего особенного: койка, тумбочка, стул, умывальник, привычный резкий запах антисептика. Однако врач сразу обратил внимание на решётку на окне – тяжёлую, с частыми прутьями, прочно вмурованную в стену, и на толстую металлическую дверь, через которую они только что прошли. Всё это совсем не вязалось с обычным госпитальным помещением.
Больше того: в коридорчике возле этой двери сидел боец в камуфляже и с каменным выражением лица. На коленях у него покоился автомат. Солдат был явно из охраны госпиталя – это выдавали и форма, и выправка, и обстановка вокруг, – и это также показалось доктору непонятным. Он-то здесь что делает? При чём здесь охрана?
Оказавшись внутри, Полина подвела хирурга к койке, на которой лежал небритый, осунувшийся, с землистым оттенком кожи мужчина. Лицо его было бледным, покрытым испариной, с красными припухшими веками. Он с трудом дышал, губы потрескались и потемнели от жара. Его правая рука была прикована наручниками к металлическому каркасу кровати – цепь едва заметно звякнула, когда мужчина пошевелился.
Подойдя ближе, доктор Глухарёв вдруг застыл, вглядываясь в лицо. Затем выпрямился и выдохнул с яростью:
– А этот какого тут делает?!
Раненый приоткрыл глаза – мутные, воспалённые. На губах появилась кривоватая, утомлённая усмешка.
– Ну привет, док. Не ожидал?
– Полина, передайте тому, кто меня сюда отправил, что я этим… человеком заниматься не стану! – сдержанно, но с нарастающим возмущением проговорил доктор Глухарёв. Он резко развернулся, даже не глядя больше в сторону койки, и быстрым шагом вышел из смотровой, хлопнув за собой дверью.
Конечно, он узнал того, кто остался внутри – раненого с перебинтованными ногами, одна из которых была обмотана лёгкой повязкой, вторая – почти снежным комом, наложенным грубо, наскоро, с неприятного вида пятнами. Это был тот самый снайпер – Герман Точицкий. Именно он, вместе с напарником, напал на них некоторое время назад, когда врачебная бригада возвращалась из посёлка, где оказывала помощь пострадавшим при взрыве на железнодорожной станции.
Тот самый боевик, что хладнокровно застрелил их водителя Валеру. А потом, уже в лесу, покушался и на Михаила – и не только на жизнь, но и на честь офицера: предлагал, не моргнув глазом, продать Родину за десять тысяч долларов. Только бы доктор, мол, «отвёл его поближе к линии соприкосновения», а уж дальше он «сам как-нибудь доберётся». Ни грамма раскаяния. Ни одной человеческой черты.
Михаил плевать хотел на эти посулы, ни секунды не раздумывая. Хотя тащить его по лесу, здорового лося, было тяжело, он всё равно сумел и выволок в посёлок, где их встретили сапёры, а после подошли военврачи Жигунов и Соболев. Там же Глухарёв подробно рассказал обо всём офицерам из Особого отдела, которые прибыли сразу после его доклада и забрали Точицкого с собой. Перед этим хирург успел сделать снайперу ещё одну перевязку – чистую, как по учебнику, стиснув отвращение в кулак.
– Надеюсь, свидимся ещё, док, – насмешливо бросил тогда Герман с сухим кашлем и полуулыбкой, в которой было больше презрения, чем боли.
Доктор ничего не ответил. Только мысленно послал его в известном направлении, подальше от всех живых.
И вот теперь – здрасте, приплыли! Лежит этот Точицкий в их госпитале, в охраняемом помещении, и ждёт, чтобы именно он, Михаил Глухарёв, снова его лечил? «Да чёрта с два я стану заниматься этим фашистом!» – с раздражением подумал врач, вернувшись в помещение, где до того разбирал документы.
Он снова уселся за стол, но не смог сразу сосредоточиться. Руки опустились на колени, сердце стучало неравномерно. Мысли путались. Перед глазами всё ещё стоял тот момент: лес, тело Валеры, направленный на него ствол. «Лучше бы я тогда его на ноль помножил!» – раздосадовано подумал хирург и с усилием выровнял дыхание.
Минут через десять ему наконец удалось немного успокоиться. Он уже взялся за первую папку, когда в дверях появился помощник Романцова, вытянулся по уставу и доложил:
– Михаил Сергеевич, подполковник просит вас к себе. Срочно.
Выругавшись сквозь зубы едва слышно, Михаил поднялся, отложил бумаги и последовал за сержантом. Прошли по длинному коридору, по территории. Через пять минут он уже стоял в кабинете начальника госпиталя.
Романцов, сидя за столом, только кивнул на приветствие и сразу перешёл к делу, без предисловий, без разминки:
– Михаил, почему вы отказываетесь лечить пленного?
– Потому что он не просто пленный, – резко, но сдержанно ответил Глухарёв. – Он на моих глазах убил нашего сотрудника. Водителя Валеру. А когда я тащил его через лес, попытался меня сделать двухсотым. Таких, как он, в плен брать не надо.
– И тем не менее, – подняв бровь, сухо заметил Романцов, постукивая по столешнице тупым концом жёлтого карандаша, – вы сами это сделали. Вам ведь не приказывал никто, верно?
Постукивание было ритмичным, как метроном, и этот ровный, раздражающий звук резонировал в душе Михаила нехорошим предчувствием. Да и вид у Олега Ивановича был соответствующий: насупленный, напряжённый. А это, как показывал опыт, никогда не сулило подчинённым ничего приятного.
– Так точно, – коротко подтвердил Михаил.
– Вот что, Михаил Сергеевич, – медленно начал Романцов, убрав карандаш и подперев подбородок ладонью. – Вы не на гражданке. Я общаюсь с вами по-хорошему, как врач с врачом, но могу и иначе. Как командир с подчинённым. Не доводите до этого. У нас здесь не курорт, а фронтовой госпиталь. Приказ есть приказ. Идите и займитесь пленным.
– Есть заняться пленным, – тихо, устало, но внятно сказал Михаил. – Разрешите идти?
– Свободны, – отрывисто бросил Романцов и уже не смотрел на него, уткнувшись в бумаги.
Хирург развернулся и вышел. Не по-уставному – не чеканя шаг, не отдавая честь, – а просто как человек, которому начальник отдал откровенно неприятное и несправедливое распоряжение. Такое, от которого мороз идёт по коже, но отказываться нельзя. И как ни крутись, выполнять его всё равно придётся. Приказы в армии не обсуждаются.
По пути к «спецблоку» – так это помещение назвал сержант Свиридов, – Михаил всё ещё пытался справиться с раздражением. Стиснув зубы, он шёл быстро, сосредоточенно, будто спешка могла помочь подавить внутренний протест. Отвращение к тому, что сейчас предстояло делать, обволакивало изнутри, как густой дым.
Оказавшись снова у двери, он глубоко вдохнул и вошёл. Вскоре сомнений уже не оставалось: снайперу кто-то уже пытался оказать помощь. Сделал операцию – довольно грубую, с нарушением правил асептики, оставив следы спешки, равнодушия, а возможно, и злобы. Если бы подобное случилось с раненым из своих, такую работу можно было бы квалифицировать как преступную халатность. Но тут… кого волновала судьба боевика? Видимо, тот, кто брался за него раньше, думал примерно так: «Окочурится, и ладно. Туда ему и дорога, нацисту».
Доктор Глухарёв так не мог. Он вообще не умел работать вполсилы. Ненависть к врагу, к убийце, к предателю можно было сдержать в себе, если речь шла о врачебном долге. Михаил убрал её подальше, глубоко, на самый задворок сознания, чтобы не мешала. Сейчас – только пациент, которому срочно требуется неотложная помощь.
Пленный, приподняв веки, глянул с кривой усмешкой, голос у него был сиплый и ядовитый:
– Чего припёрся? Прижали тебе хвост, доктор?
Михаил с трудом подавил вспышку – гнев был близко, дышал в затылок. Собрал волю в кулак, промолчал, ничего не ответил и продолжил осмотр. Герман, не добившись реакции, вздохнул с усилием, как будто сдался, и закрыл глаза. Он дышал тяжело, неровно. Часто, поверхностно. Кожные покровы – серо-землистые. Холодный пот выступал по лбу и груди. Слизистые – сухие, язык обложен плотным серовато-жёлтым налётом. Пульс 120 ударов в минуту, слабый, неровный. Давление низкое, 90 на 60. Температура – 39,4. Михаилу было достаточно одного взгляда, чтобы всё стало ясно: выраженная гнойно-септическая интоксикация. Состояние быстро ухудшалось.
Он надел нитриловые перчатки и затем осторожно, стараясь не причинить лишней боли, начал снимать старую повязку. Она приклеилась к ране, и при отделении послышался треск. Сразу по помещению ударил мерзкий, густой, тяжёлый запах – плотный, как гниль в сыром подвале. Полина инстинктивно отступила на шаг, поморщившись.
Рана на голени выглядела страшно. Глубокая, рваная, края неровные, с участками серо-чёрного налёта. На коже вокруг – пузыри, наполненные мутной жидкостью. Пальпация не вызвала у пациента никакой реакции – ни морщинки, ни всхлипа. Отсутствие болевой чувствительности говорило о гибели нервных окончаний. Некроз, идущий вглубь. Начавшаяся анаэробная инфекция. Газовая гангрена.
Михаил медленно выпрямился и повернулся к ассистентке.
– Полина, – сказал он спокойно, глухо, – готовьте пациента к операции. Срочная ампутация. Пригласите доктора Жигунова, если он не в операционной. Хочу, чтобы он ассистировал.
– Поняла, – коротко кивнула она и без лишних слов вышла, поскольку знала: при таких признаках каждая минута дорога. Уже в коридоре мысленно отметила себе список: антибиотики широкого спектра, наркоз, физраствор, шовный материал. В хирургическом блоке всё должно быть наготове. И, конечно, Жигунов – Гардемарин. Она тоже так его называла, хоть и только про себя. Старое прозвище, смешное, чуть детское, но ей почему-то нравилось. Отдавало чем-то далёким, романтичным – парусами, океаном, отважными моряками на палубе парусника…
Тем временем Глухарёв вернулся к койке. Сел на табурет у изголовья. Герман был в сознании, но глаза его стали мутными, будто плёнка легла. Говорил он с трудом, сипло, слова расплывались.
– Что?.. – прошептал, еле разлепив губы.
– У тебя газовая гангрена, – спокойно сказал Михаил. – Инфекция пошла вглубь. Если не убрать источник – сепсис. Ты умрёшь за двое-трое суток. Оставить ногу – значит похоронить тебя здесь. Ампутация выше колена – единственный шанс.
Герман сжал простыню так сильно, что побелели костяшки пальцев. Лицо исказилось. Он попытался сказать что-то, но сорвался на хрип.
– Нарочно, да?.. – прохрипел он. – Мстишь. Хочешь… сделать из меня калеку…
– Это не месть, – ответил Глухарёв без тени эмоций. Голос был ровным, но в нём звучала сталь, – а медицинский факт. У тебя есть выбор: жить или умереть. Никакого третьего варианта.
Герман кашлянул, задыхаясь. Слёзы от жара и бессилия блестели в уголках глаз. Он с усилием выговорил:
– Хочу… ходить… домой… вернуться… хоть чуть-чуть… оставь…
– Невозможно, – резко, жёстко отрезал Михаил. – Любое промедление – смерть. Либо нога, либо жизнь. Решай.
Снайпер закрыл глаза. Несколько секунд не двигался. Потом, медленно, по небритой щеке скатилась одиночная слеза. Он даже не дёрнулся, не попытался её стереть.
– Чёрт с тобой, док, – выдавил он хрипло. – Делай… что должен.
Михаил кивнул. В этот момент вернулась Полина, позвала санитаров. Раненого аккуратно и быстро переложили на каталку. Колёса заскрипели, когда его повезли в сторону операционной. Михаил шёл следом, не спеша, но уверенно, готовясь к тому, что впереди – одна из самых тяжёлых операций за последнее время. Не из-за сложности, а из-за того, кто на столе.
***
После операции Романцов снова вызвал к себе Глухарёва.
– Как прошло? – спросил, скрестив на груди руки, что означало более миролюбивое состояние начальства.
– Да нормально, – пожал плечами хирург. – Я только одного понять не могу: как он сюда попал?
– После того, как ты его взял в плен, этого пана Точицкого отправили в медицинский батальон. Подлатали немного, но пришлось срочно увозить: когда наши раненые узнали, кто рядом с ними лежит, чуть его не задвухсотили, – снайперов в плен почти никогда не берут. Так и пришлось возить из одного места в другое. Тот, кто его оперировал, видимо, в хирургии понимает также, как я в вязании на спицах, и вот результат. Боевику стало совсем плохо, и его в итоге отправили к нам.
– Зачем? – спросил доктор Глухарёв.
– В смысле? – поднял брови Олег Иванович. – Он же снайпер, не простой рядовой. У них особенная подготовка, значит, представляет для нашей разведки определённый интерес. Короче, я чего тебя вызвал, Михаил! Совсем ты мне мозги запудрил со своим боевиком…
– Он не мой… – хмуро произнёс Глухарёв.
– Ладно, не дуйся, как мышь на крупу. Короче, мне тут сорока на хвосте принесла, что у тебя имеется некий чёрный блокнот, в котором ты частенько делаешь всякие пометки, – подполковник пристально начал смотреть в глаза подчинённому. – Подтверждаешь?
Михаил отвёл глаза. Пожевал губами, раздумывая над ответом. Первым желанием было сказать «нет», но сам виноват: слишком часто доставал вещицу из кармана, потому её видели очень многие. «Надо было простенький диктофон покупать… блин», – расстроенно подумал хирург.
– Так да или нет? – повысил голос Романцов.
– Да, у меня действительно есть такой блокнот.
– Вот даже как? – прищурился Олег Иванович. – И что же в нём, позволь узнать?
– При всём уважении, – упрямо ответил доктор Глухарёв, – но это сугубо моё личное дело.
– Старлей, я ведь и приказать могу! – нахмурился Романцов.
– Можете, но я этот приказ выполнять не стану, поскольку он не входит в рамки моих служебных обязанностей. И в Уставе вооружённых сил РФ не сказано, что мы, даже будучи моим командиром, имеете право рыться в моих личных вещах, – с вызовом ответил Михаил.
Слушая эти слова, Олег Иванович принялся закипать, как чайник. Ему вдруг стало ясно, как Божий день: перед ним автор того самого гнусного пасквиля, в котором его госпиталь показан в отвратительном свете, как какой-то безумный, бредовый зооуголок, где все животные разом рехнулись и занимаются невесть чем. А отвратительное отчество, которое он придумал начальнику этого «учреждения» – Оленевич?!
– В общем, так, старший лейтенант Глухарёв. Мне с вами всё ясно, – ледяным тоном сказал Романцов. – Решение по вам я приму позже. Свободны!
На этот раз Михаил, взбешённый желанием начальника госпиталя сунуть нос в его личные дела, развернулся по-уставному, прошагал до двери и покинул помещение, провожаемый удивлённым взглядом сержанта Свиридова: таким мрачным он доктора Глухарёва прежде не видел, тот обычно ходил спокойный, словно познал дзен, или даже улыбался, что делало его лицо ещё более симпатичным.
Когда старлей ушёл, Романцов вскочил и принялся ходить из угла в угол. Он страшно разозлился на подчинённого. Была мысль, если тот признается о покается, отругать его на чём свет стоит, наказать по финансовой части как-нибудь (начфин Кнуров бы с этим помог), а потом простить через какое-то время, явив свою гуманность. Но Глухарёв неожиданно полез в бутылку, и это для Олега Ивановича стало катализатором. Он распсиховался, вдруг осознав, что хирург и дальше станет публиковать об его госпитале всякие гадости. Рано или поздно это дойдёт до командования, и тогда…
– Ах, ты, гадёныш эдакий! – проворчал Романцов, сжимая кулаки. – Ну, я тебе покажу, где раки зимуют.
Поначалу он решил избавиться от старлея. Написать на того рапорт о неполном служебном соответствии, пусть наверху разбираются. Правда, не совсем было понятно, что такого указать в документе. Хирургом Глухарёв, – подполковник опирался на мнения Соболева с Жигуновым, – был хорошим, и хотя звёзд с неба не хватал, но его опыта и знаний хватало, чтобы качественно лечить бойцов. Но Романцов решил, что и на старуху бывает проруха. Михаил здесь человек новый, значит, можно будет что-то… придумать, мягко говоря. «Ничего, переживёт», – подумал подполковник.
Походил, походил и понял: нет, так не годится. Это же чистая подстава, на такую подлость идти нельзя, даже если очень хочется. Коллеги не поймут. Да и самому, признаться честно, противно такое. Вскоре родилась новая идея: отправить Глухарёва куда-нибудь. В командировку. Как в своё время отправил замполита Давыдкина, не будь он к ночи помянут. Или как ездил военврач Соболев, когда потребовалось временно найти командира медицинского батальона.
– Ну а что такого? – рассуждал Романцов вслух, находя оправдание своей идее. – Побывает на передке, поймёт, что надо командира слушаться. Там времени писать всякую гадость у него точно не будет!
Довольный придумкой, сел за стол и, пододвинув к себе клавиатуру, принялся медленно набирать проект приказа. Правда, ещё требовалось подумать, куда именно заслать Михаила, но на этот счёт Романцов собрался звонить хорошему приятелю в штабе группировки, чтобы тот подсказал, где теперь требуются хирурги. Временно, разумеется. Совсем лишаться Глухарёва, как специалиста, подполковник не планировал.
***
Следователь Боровиков прибыл в госпиталь на следующий день после того, как стало известно о покушении рядового Раскольникова на капитана Кнурова, начальника финансовой части. Старшему лейтенанту было невдомёк, что могло привести к подобному раскладу. Когда он стал опрашивать свидетелей, то и вовсе поразился: оказалось, водитель решил отомстить Прохору Петровичу якобы за украденных котят рыжей кошки Алисы, – здешнего своеобразного тотемного животного.
Также Раскольников, хоть сам и не видел, был убеждён, – тяжелая травма кошки – дело рук Кнурова. По крайней мере, в своих показаниях он утверждал, что Прохор Петрович сам в этом признался. Но когда следователь начал опрашивать пострадавшего, тот категорически всё отрицал. Кошку не трогал, потому как у него на шерсть животных сильная аллергическая реакция, котят тем более не видел даже. Всё, что говорит Раскольников – бред ненормального. «Он явно с психическими отклонениями, – резюмировал Кнуров. – Его надо гнать из нашей доблестной армии поганой метлой и выдать белый билет. Но прежде дать лет десять за покушение на офицера!»
– Решение о том, какое наказание последует за деяние рядового, примут судебные органы, – невозмутимо сказал Боровиков. Хотя в глубине души он даже стал склоняться на сторону Кнурова. В самом деле: что это за чушь – стрелять в офицера из-за какой-то кошки, пусть и местной знаменитости? «А если этого Раскольникова вернуть в строй, то завтра он из-за раздавленного муравья полгоспиталя перестреляет? Неприятный этот тип Кнуров, но в его словах есть логика. У бойца явно крыша протекает», – подумал Боровиков.
Опросив свидетелей, он составил для себя картину случившегося. Капитан Кнуров по непонятной причине нанёс травмы кошке Алисе. Затем обнаружил её котят, вывез их в неизвестном направлении и там оставил. Кстати, потом они благодаря вражескому дезертиру снова оказались в госпитале. Узнав об этом, водитель Раскольников, который ничего не знал о состоянии котят, явился к начфину в кабинет и потребовал от него объяснений. Возникла словесная перепалка, в результате чего Родион вернулся с автоматом и выстрелил начфину в ногу, после чего был обезоружен и задержан бойцами госпитальной охраны.
«Я что, в самом деле так и напишу в протоколе? – поразился Боровиков. – Всё случилось из-за кошки?!» Он вдруг растерялся. Всякое повидал за время работы в зоне СВО. Но чтобы один военнослужащий другого подстрелил по такой причине?! «Надо мной всё следственное управление ржать будет до самой пенсии», – озадаченно подумал старлей. Он вдруг понял: в цепочке его рассуждений где-то есть пробел. Если он его не раскроет, то или дело в отношении Раскольникова придётся прекращать за отсутствием состава преступления, – а это означает подтасовка и сокрытие фактов и улик, на что следователь пойти не мог, – или придётся в самом деле убеждать командование, что водитель умом повредился.
«Иначе кто поверит в историю с кошкой?!» – отчаянно подумал Боровиков. Он снова стал проверять круг лиц, которые могут что-либо знать об этом деле. Сделал запрос в военкомат, где боец Раскольников заключал контракт с министерством обороны. Просил взять характеристику с места работы и учебы. Ответ пришёл довольно быстро, – продиктовали по телефону, пока пересылается официальный документ, – и оказалось, что Родион вполне обычный парень. На учёте в полиции не состоял, даже административных правонарушений за ним не числится. У нарколога и психиатра тоже не наблюдался. Словом, обычный боец, на коих армия держится.
«Значит, искать нужно здесь», – подумал Боровиков и неожиданно услышал, как кто-то спрашивает снаружи:
– Скажите, а тот следователь не уехал ещё? – голос был молодой, женский.
– Там, в кабинете, – прозвучал ответ.
Вскоре в дверь постучали.
– Зайдите, – заинтересованно произнёс Боровиков.
Дверь приоткрылась, внутрь заглянула симпатичная, румяная девушка приятной полноты.
– Я хочу вам дать показания.
– О чём?
– Ну, про кошку Алису рассказать и вообще, – прозвучало в ответ. – Меня зовут Маруся, я здешний повар. Родя Раскольников – мой жених.
Следователь чуть по лбу себя не хлопнул и подумал: «Ну как же я сразу не догадался! Шерше ля фам, конечно же!» и пригласил девушку войти и присаживаться.
Мой роман о врачах! Молодые, неопытные, но очень амбициозные, они только начинают свой путь в медицине, где каждый день – экзамен на выживание, чувство юмора и человечность.