Глава 18
– Товарищ следователь, он ни в чём не виноват! – с места в карьер перешла в наступление симпатичная пухлая повариха, даже не дав Андрею Константиновичу открыть рот или хотя бы поздороваться. – Родя… Родя – он ведь такой хороший, добрый, ласковый… вы не представляете! Он всем помогает, и кошек кормит, и пациентов помогает переносить, и вообще… – тараторила она, чуть ли не спотыкаясь о собственные слова от волнения, успев за это время преодолеть путь от двери до стула, сесть, поправить халат, сложить ладони перед собой, сцепить пальцы в замок, словно готовится к мессе в католическом храме, и уставиться на офицера взглядом, полным отчаянной мольбы и тихой, но непоколебимой надежды.
Боровиков даже не успел толком понять, как эта лавина слов его накрыла. Он моргнул, открыл было папку, но отвлёкся: слишком уж решительно повариха заняла территорию. Причём не только психологическую – стол, стул, воздух перед ним – словно всё теперь принадлежало ей. И вдобавок, прижав руки к себе, она уложила на них свой внушительный бюст, который тут же лег тяжёлым, внушающим уважение грузом в поле его зрения. Сделала это она, похоже, совершенно машинально, чтобы тот не мешал, но получилось как-то… выразительно. Даже чересчур.
Старший лейтенант был человек молодой, неженатый, женским вниманием не избалованный, потому взгляд у него предательски скользнул вниз – между краёв белого, слегка расстёгнутого поварского халата, откуда предательски выглядывало нечто кружевное. Он тут же встрепенулся, резко отвёл глаза, сглотнул и, кажется, немного покраснел. Сам для себя решил, что это не к месту, не профессионально, а повариха, к счастью, ничего не заметила – была слишком занята собственной речью.
– Пожалуйста, товарищ следователь, ну не наказывайте его! – продолжала она с прежним напором, будто знала заранее, что её сейчас попытаются остановить, и решила взять не умением, так числом. – Он же не со зла, честное слово! Это случайно! Он испугался, он ведь ранимый очень, Родя, он просто... переживает за всех! Он жалеет даже кур, которых мы варим на бульон! У него сердце доброе, как у младенца!
– Прекратите, – попытался вставить Андрей Константинович, но без особого нажима, и Маруся тут же решила, что это всего лишь вежливая формальность, потому заговорила с удвоенной скоростью, расписывая Родиона теперь уже почти поэтически – как человека тонкой душевной организации, отзывчивого, безобидного, чуть ли не святого. Она очень надеялась, что её искренность, пыл и одновременно невинная материнская тревога произведут на следователя впечатление. Да и внимание он, по её мнению, проявил вполне определённое – Маруся всё видела. Пусть и краем глаза, но зацепила момент, когда тот залип, не в силах оторваться. Просто притворяется строгим, а сам – глядел ведь, глядел.
– Да хватит уже! – рявкнул наконец Боровиков, устав от этого словесного обстрела. Чтобы добавить весу, шлёпнул ладонью по столу – звонко, но без злобы. Стало сразу тише. Маруся вздрогнула, осеклась, прижала руки к груди.
Следователь помолчал немного, для вида порывшись в бумагах, а на самом деле просто хотел вернуть себе самообладание. Когда тишина стала устойчивой, поднял глаза и сухо спросил, что именно она может сообщить по существу дела.
Ответом стала хорошо знакомая ему история – уже в третий или четвёртый раз: о рыжей кошке с умными глазами, которая будто бы лечит раненых; о её котятах, которые сначала исчезли, а потом таинственно вернулись, и Родя, дескать, единственный, кто о них волновался больше всех. Потом речь снова плавно свернула к главному – «не обижайте Родиона, он хороший», – и тут Боровиков, уже в который раз внутренне охнув, понял, что снова уставился туда, куда не следовало бы. И опять это раздражающее чувство вины накрыло его с головой – за слабость, за то, что не может вести допрос как положено, за то, что отвлекается и даже, кажется, начинает повариху жалеть.
Андрей Константинович раздражённо перебил:
– Гражданка, ваш Родион подозревается в совершении преступления, предусмотренного… – и дальше пошёл сухой, отработанный текст, в котором фигурировали пункты статьи за покушение на жизнь офицеру, да в боевой обстановке… Когда он дошёл до возможного срока заключения, Маруся вдруг издала короткий, странный звук – то ли вздох, то ли ох, то ли стон – и резко закрыла глаза. Затем начала медленно, словно в театральной постановке, сползать со стула вниз, как шарик, из которого медленно выходит воздух.
– Что такое? – строго спросил Андрей Константинович, хотя голос его дрогнул. – Гражданка… хватит тут комедию ломать, это вашему жениху, или кем он вам там приходится, не поможет!
Но она не реагировала. Тело её, обмякшее и тяжёлое, стекало к полу, как убежавшее из кастрюли тесто. Стул покачнулся, издал болезненный скрип и с глухим стуком рухнул в другую сторону.
– Да что ж такое-то! – выдохнул Боровиков и вскочил, отодвинув стул ногой. Подбежал к поварихе, упал рядом на одно колено, потряс её за мягкое, тяжёлое плечо:
– Гражданочка… вы что? Очнитесь! Эй! Эй! Что с вами, ну!..
Она не открывала глаз. Лицо у неё побледнело, губы приоткрылись, щёки покрылись розоватыми пятнами. Дыхание было слышно, но какое-то странное – поверхностное, с посвистом. Маруся, насколько смог догадаться следователь, оказалась без сознания. Андрей Константинович встал, быстро, почти резко, и растерянно оглянулся по сторонам. Что теперь делать? Как привести её в чувство? Тащить к медикам? Бежать и звать кого-нибудь? Но как это будет выглядеть? Поднимется шум, сбегутся люди, начнутся расспросы… ещё решат, будто он на неё кричал, угрожал, напугал до обморока. А может, и руки распустил. Или ещё хуже – с этим воображением у людей, особенно у штабных, всё в порядке.
Андрей Константинович дорожил своей репутацией. Безупречной, выверенной годами службы, строгим соблюдением субординации, без тени компромата. Он был из тех, о ком командование говорит: «Надёжный офицер». И сейчас всё могло пойти прахом из-за одной чересчур впечатлительной поварихи с гипертрофированным чувством преданности своему Родиону.
– Но ведь нельзя же просто так её оставить! – пробормотал он и, сжав зубы, снова опустился рядом. – Чёрт, аптечки под рукой нет. Госпиталь, блин!
Он резко метнулся к столу, распахнул клапан сумки, лихорадочно в ней порылся: есть вода! Бутылка, простая пластиковая, почти полная. Достал, отвинтил крышку, намочил свой носовой платок, приложил к лицу Маруси, аккуратно протёр лоб, щеки, шею. Ноль реакции. Не дрогнул ни один мускул. Тогда он набрал побольше воздуха и подул ей в лицо. Опять ничего.
– Не может быть… – пробормотал он уже с тревогой и мотнул головой. Что-то здесь не так. Слишком неподвижная и какая-то… безжизненная, что ли. Офицер приложил два пальца к её шее – туда, где должна биться сонная артерия. И именно в этот момент Боровикова прошиб холодный, густой пот. Он не почувствовал пульса. Ни малейшей вибрации под кожей. Никакого ритма. Пустота.
– Быть того не может! – выдохнул он и почти машинально, опираясь на инструкции из курса оказания неотложной медицинской помощи, который проходил ещё на втором году академии, расстегнул две верхние пуговицы на её халате. Только чтобы освободить дыхание, чтобы ткань не стесняла грудную клетку. Это было не из интереса, не из любопытства. Это было… необходимо.
Сложил ладони одна на другую, выверил положение и начал делать непрямой массаж сердца. Считал про себя: один, два, три… Вдавливал точно и уверенно. Потом резко наклонился, приник ухом к её губам. Тишина. Ни вздоха, ни хрипа.
– Да твою ж дивизию! – выругался он уже в полный голос. Отчаяние в нём смешивалось с злостью: и на себя, и на обстоятельства. Сжал пальцами ей нос, прижался губами, вдохнул сильно и резко. Один раз. Второй.
Именно в этот момент произошло сразу две вещи.
Во-первых, дверь со скрипом, но неожиданно распахнулась – в кабинет заглянула женщина в белом халате, со светло-русыми волосами, собранными в аккуратный пучок, и стетоскопом на шее. Доктор.
Во-вторых, Маруся резко открыла глаза. Распахнула их так внезапно, что Боровиков отшатнулся. Лицо поварихи оказалось в двух сантиметрах от его собственного. Он застыл на мгновение, осознав неловкость положения, затем резко вскочил, как ужаленный, отскочил от неё и, не зная, куда деться, начал поспешно вытирать рот рукавом кителя.
– Что тут происходит? – спросила Екатерина Владимировна, окидывая сцену внимательным, слегка нахмуренным взглядом.
Маруся медленно, тяжело, словно вода в кастрюле переливалась внутри неё, поднялась, опираясь на стол. Щёки налились краской, дыхание сбилось, глаза блестели от волнения. Казалось, она сейчас скажет что-то важное. Но вместо этого… расплакалась. Беззвучно сначала, потом всё громче. Слёзы ручьями потекли по лицу, она вдруг шагнула к доктору, уткнулась лицом в её плечо, прижалась всем телом.
– Он… – всхлипнула она, мотнув головой в сторону офицера. – Он хотел меня…
– Что? – удивилась врач и машинально придержала повариху, чтобы та не сползла вниз. – Что он хотел сделать?
– Он… он… – Маруся захлюпала носом, затем что-то зашептала прямо на ухо Прошиной. Шептала долго, с паузами, будто подбирала слова или преодолевала стыд. После чего снова всхлипнула и затряслась от рыданий.
Екатерина Владимировна зло глянула на растерянного Боровикова. Глаза её сверкали холодом и неприкрытым раздражением.
– Старший лейтенант, о вашем вопиющем поведении я непременно доложу начальнику госпиталя, – произнесла она с таким пронзительным тоном, что у Андрея Константиновича сразу же пробежал холодок по спине.
Он сделал шаг вперёд, стараясь не показывать смятения и сохранить свою выправку, но внутри бушевала паника и гнев.
– Да я ничего не сделал плохого! – возмутился он, голос срывался, но он брал себя в руки. – Она внезапно упала в обморок, и я просто пытался её спасти, делал искусственное дыхание рот…
Доктор слегка скривила губы и перебила:
– Ещё скажите, что массаж сердца тоже делали, – голос её прозвучал с едкой иронией.
– Ну да, – промямлил Боровиков, чувствуя, как нарастает внутренний протест.
– Так она сознание потеряла или остановка сердца была? – резко спросила она, заглядывая ему в глаза так, что Андрей почувствовал себя обвиняемым на допросе, словно все его действия подверглись тщательному и беспощадному разбору.
Он невольно поднял руку и указал на шею, пытаясь показать, что пульсации на сонной артерии не почувствовал.
– У неё пульса не было вот здесь, – сказал он, будто это было главным доказательством его правоты.
– Байки рассказывать будете в другом месте, – холодно отрезала Прошина, не давая шанса на оправдания. – Пойдём, Маруся.
Та двигалась медленно, словно восстанавливаясь после неожиданного обморока, но когда, перед тем как выйти из кабинета, мельком обернулась, Боровикову показалось, что едва заметно усмехнулась, так коротко и тихо, что вряд ли кто-то ещё мог это заметить. «Мне это показалось или нет?» – подумал он.
Оставшись один, Андрей подошёл к упавшему стулу, поднял его и с раздражением ударил ножками об пол. В голове бурлили противоречивые мысли, а в груди разгоралось чувство несправедливости. Он выругался про себя, стараясь прогнать тревожные сомнения. Но вдруг в голове промелькнула идея: а что если всё, что случилось с Марусей, – это тщательно разыгранный спектакль, искусно спланированная провокация? Да, но ведь он же чётко помнил, что не ощущал ни пульса, ни дыхания. Попытался убедить себя, что всё было именно так, как видел, а не так, как попытаются представить другие.
Взгляд упал на окно. Там увидел Марусю, идущую рядом с доктором. Тот самый стетоскоп на шее женщины выдал в ней врача. «Кажется, Прошина – её фамилия», – вспомнил он надпись на шевроне. Потом в голову снова вернулся тревожный вывод: вся эта история могла быть тщательно спланированной акцией, направленной на подрыв его репутации.
– Но зачем? – задумался старший лейтенант, прижимая ладонь к горячему лбу. – Если уберут меня, на моё место приедет другой. Что для этого Родиона изменится? Ничего!
Он глубоко вздохнул, поправил форму, пытаясь вернуть себе уверенность, и сел за стол, чтобы собраться с мыслями. Его разум вернулся к одному из самых загадочных событий последних дней – покушению водителя Раскольникова на начальника финансового отдела Кнурова. Версию «месть за котят» он сразу отверг, – это казалось полной ерундой, смешной и нелепой.
Тогда почему рядовой решил рискнуть и стрелять в офицера? Ответ неожиданно всплыл в памяти, как будто сам собой. Деньги. Вот что движет многими людьми. Конечно! Какие ещё могут быть «котята», если речь идёт о серьезных разборках? Скорее всего, Кнуров что-то насочинял с финансами – например, умышленно не начислил Раскольникову причитающиеся выплаты. Это объясняло бы гнев и решимость Родиона, который решил заставить начфина выплатить всё до копейки, а возможно, даже потребовал компенсацию за моральный ущерб. Прохор Петрович, судя по всему, отказался, и между ними завязалась драка. Раскольников убежал, но затем, как известно, вернулся с автоматом.
Теперь оставалось только одно – найти убедительные доказательства этой версии.
Мой роман о начинающих врачах
Молодые, неопытные, но очень амбициозные, они только начинают свой путь в медицине, где каждый день – экзамен на выживание, чувство юмора и человечность.