Марина поставила чайник и с удовольствием потянулась. Вечер пятницы, её любимое время. Впереди два дня, которые можно было посвятить себе, своему небольшому, но уютному саду на балконе и новой книге, которая ждала на прикроватной тумбочке. Она как раз насыпала в заварочный чайник душистый сбор с чабрецом и мятой, когда телефон на столе завибрировал, высветив знакомое до боли имя – «Света-сестра». Марина вздохнула. Спокойный вечер откладывался.
— Привет, Свет, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал бодро.
— Мариш, привет! Ты не занята? У меня тут такое дело… просто катастрофа! — голос сестры на том конце провода был на грани истерики, приём, который Марина уже хорошо изучила за последние годы.
— Что случилось? Дети здоровы?
— Да с детьми-то всё в порядке, если не считать, что они меня в могилу скоро сведут! Пашка опять двойку по алгебре принёс. Учительница сказала, что если так дальше пойдёт, ни о каком поступлении в приличный колледж и речи быть не может. А у нас же сама знаешь, что творится. Младшие носятся как угорелые, уроки делать невозможно. Витька орёт, Анечка рисует на его тетрадках. Какой тут покой?
Марина молча слушала, помешивая чай в чашке. Она знала эту пластинку наизусть. У Светы было трое детей: пятнадцатилетний Павел, десятилетний Виктор и пятилетняя Анна. Жили они в тесной двухкомнатной квартире с мужем, который вечно пропадал на подработках.
— Я понимаю, Светик, ему тяжело сосредоточиться. Может, репетитора нанять? Я помогу с оплатой, ты же знаешь…
— Ой, да какого репетитора! — отмахнулась сестра. — Тут дело не в репетиторе, а в атмосфере! Ему нужна тишина, спокойствие, чтобы кто-то проконтролировал. Мы тут с Игорем подумали… В общем, Мариш, нам нужна твоя помощь.
Сердце Марины неприятно ёкнуло. Она догадывалась, к чему идёт разговор.
— Какая помощь?
— Мы хотим, чтобы Пашка этот учебный год у тебя пожил. У тебя же тихо, спокойно, своя комната у него будет. И ты рядом, присмотришь, чтобы он уроки делал, а не в телефоне сидел. Ты же у нас умная, ответственная. Для парня это единственный шанс выбиться в люди!
Марина замерла с ложкой в руке. Она ожидала чего угодно: просьбы посидеть с детьми на выходных, одолжить денег до зарплаты, купить Пашке новый компьютер. Но это… Это было слишком. Её однокомнатная, хоть и просторная, квартира была её крепостью, её личным пространством, которое она обустраивала годами.
— Света, ты серьёзно? Ко мне? Но куда? У меня же одна комната и кухня.
— Ну как куда? В комнате и будет жить. А ты можешь на кухне на диванчике устроиться. Он у тебя раскладывается, я помню. Мариш, ну войди в положение! Это же всего на девять месяцев. Ради племянника, ради его будущего!
«Всего на девять месяцев спать на кухонном диване», — пронеслось в голове у Марины. Она представила себе подростка в своей квартире, его разбросанные вещи, громкую музыку, друзей, постоянную необходимость готовить на двоих и забыть о личном пространстве.
— Света, это очень серьёзный шаг. Я не могу так сразу… Мне нужно подумать. У меня работа, проекты. Я иногда до ночи засиживаюсь за чертежами.
— Вот именно! Работа! — голос Светы внезапно стал жёстким и требовательным. — Ты живёшь одна, детей у тебя нет. Тебе не нужно стирать горы одежды, готовить три раза в день на пятерых, бегать по родительским собраниям. У тебя куча свободного времени и сил. Неужели тебе сложно помочь родной сестре? У тебя нет детей, значит, помогать семье – твоя обязанность!
Эта фраза, брошенная так небрежно, ударила Марину под дых. «Нет детей». Света знала, что это больная тема. Знала, что Марина много лет пыталась забеременеть, прошла через обследования и врачей, но ничего не вышло. И теперь сестра использовала это как главный козырь, как клеймо, которое обязывало её к пожизненной службе на благо её, Светланиного, потомства.
— Я тебе перезвоню, — глухо сказала Марина и нажала отбой, не дожидаясь ответа.
Чай остыл. Вечер был безвозвратно испорчен. Она ходила по своей квартире, прикасаясь к вещам: к фикусу, который она вырастила из маленького отростка, к коллекции фарфоровых чашек, к мольберту с незаконченным эскизом. Это был её мир, её порядок, её тишина. И сейчас на этот мир покушались, причём самым бесцеремонным образом.
На следующий день позвонила мама. Марина поняла, что Света провела артподготовку.
— Мариночка, дочка, мне Света звонила. Вся в слезах. Говорит, ты ей отказала.
— Мам, я не отказала. Я сказала, что подумаю. Это не то же самое, что принести из магазина пакет молока. Это значит изменить всю свою жизнь на год.
— Ну какой год, всего-то до лета. Девочка моя, но ведь Свете и правда очень тяжело. Ты же видишь, как она бьётся. Трое детей — это не шутки. А Пашенька — мальчик хороший, он тебе мешать не будет. Ты бы за ним присмотрела, и ему польза, и тебе не так одиноко будет.
«Не так одиноко». Ещё один удар. То есть её жизнь, наполненная работой, увлечениями, друзьями, в глазах семьи выглядела «одинокой» только потому, что в ней не было детского крика и мужа.
— Мама, мне не одиноко. Я устаю на работе, мне нужен отдых. Я не готова становиться воспитателем для пятнадцатилетнего подростка.
— А кто тебя спрашивает, готова ты или нет? — в голосе матери появились стальные нотки. — Семья на то и семья, чтобы помогать друг другу. Света для тебя что, чужой человек? Она троих растит, а ты для одного племянника не можешь угол выделить. Эгоисткой растёшь, Марина. О себе только и думаешь.
Марина молча слушала. Спорить было бесполезно. В их семейной картине мира всё было просто: та, у кого больше детей, автоматически становилась мученицей, а та, у кого их нет, — вечной должницей.
Выходные прошли в тяжёлых раздумьях. В воскресенье вечером Света приехала сама. Без предупреждения, как она любила. И не одна, а с Пашей.
— Мы тут мимо проезжали, решили заскочить на чай! — весело щебетала она, проталкивая смущённого племянника в прихожую. — Паш, ну вот, смотри, какая у тёти Марины квартира. Светло, просторно. Твоя комната будет, — она бесцеремонно махнула рукой в сторону единственной жилой комнаты.
Марина посмотрела на Пашу. Он стоял, опустив глаза, ему явно было неловко. Он был хороший парень, и Марина его любила. Но одно дело — любить на расстоянии, покупать подарки на день рождения и ходить вместе в кино, и совсем другое — делить с ним быт двадцать четыре на семь.
— Света, мы же ещё ничего не решили, — тихо, но твёрдо сказала Марина.
— А что тут решать? — удивилась сестра. — Всё же очевидно. Я уже и в школе сказала, что он у тебя жить будет, чтобы классной руководительнице проще было с тобой связываться, если что.
Марина почувствовала, как внутри всё закипает. Её не просто просили, её ставили перед фактом, загоняли в угол.
— Значит так, — сказала она, глядя прямо в глаза сестре. — Паша, пройди, пожалуйста, на кухню, завари нам чаю. Нам с твоей мамой нужно поговорить.
Когда племянник скрылся за дверью, Марина повернулась к Свете.
— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? Ты решаешь за меня, где и как мне жить. Ты манипулируешь сыном, притащив его сюда. Ты давишь на меня через маму.
— Я просто пытаюсь спасти будущее своего ребёнка! — с вызовом ответила Света.
— А моё будущее тебя не волнует? Моя жизнь, мои планы? У меня через два месяца сдача важнейшего проекта, от которого зависит вся моя дальнейшая карьера. Я готовилась к нему полгода. Мне нужно работать по ночам, мне нужна абсолютная тишина. Как ты себе это представляешь с подростком в квартире?
— Ой, да какие у тебя могут быть планы! — фыркнула Света. — Работа твоя от тебя никуда не денется. А вот Пашка упустит время — и всё, пойдёт по наклонной. Ты просто не понимаешь, что такое материнская ответственность!
— Зато я начинаю понимать, что такое сестринский эгоизм, — отрезала Марина. — Я тебе помогала всегда. Когда Витьке нужна была операция на глазах, кто дал основную сумму? Когда Анечка захотела в балетную студию, кто оплатил костюмы и занятия на год вперёд? Я покупаю вашим детям одежду, дарю дорогие подарки, о которых вы и мечтать не могли. Я сижу с ними, когда тебе нужно «отдохнуть с подружками». Я когда-нибудь просила что-то взамен? Я хоть раз упрекнула тебя?
Света молчала, её лицо побагровело.
— Так вот, слушай. Я люблю Пашу. И я хочу ему помочь. Но не ценой собственной жизни. Он не будет у меня жить. Это моё окончательное решение. Но я найду ему лучшего репетитора по алгебре и физике в городе и буду оплачивать занятия до самого выпуска. Я куплю ему стол и хороший стул, чтобы ему было удобно заниматься дома. Это всё, что я могу и хочу сделать.
— Значит, всё-таки отказала… — прошипела Света. — Я так и знала. Тебе просто наплевать на родных. Живёшь для себя, как сыр в масле катаешься.
— Да, Света, я живу для себя. Потому что больше для меня никто жить не будет. И знаешь, что? Я имею на это полное право. Точно такое же, как и ты — на свою жизнь и своих детей.
В этот момент на кухне что-то с грохотом упало. Они обе вздрогнули. В дверном проёме стоял бледный Паша. Он всё слышал.
— Мам, поехали домой, — тихо сказал он, не глядя на мать. — Не надо ничего. Я сам справлюсь.
Света бросила на Марину испепеляющий взгляд, схватила сына за руку и, не попрощавшись, вылетела из квартиры.
Марина осталась одна. В ушах звенело. Она ожидала почувствовать вину, но вместо этого пришло огромное, всепоглощающее облегчение. Будто с плеч свалился многотонный груз, который она тащила годами. Да, она испортила отношения с сестрой. Возможно, и с матерью. Но она отстояла себя. Свою жизнь. Своё право на тихий пятничный вечер с чашкой чая.
Она прошла на кухню. На полу валялись осколки её любимой чашки — той самой, с чабрецом и мятой. Видимо, Паша уронил её, услышав их разговор. Марина аккуратно собрала осколки. Чашку было жаль. Но она знала, что купит новую. А вот новую жизнь купить невозможно.
Прошла неделя, вторая. Света не звонила. Мама звонила один раз, говорила сухо, отстранённо. Марина не навязывалась. Она с головой ушла в свой проект, работала вдохновенно, как никогда раньше. Она наняла Паше репетитора — пожилого профессора из университета, который умел находить подход к самым сложным подросткам. Она созвонилась с племянником сама, он говорил с ней смущённо, но с благодарностью.
Однажды вечером, когда она заканчивала последние штрихи на своём проекте, раздался звонок в дверь. Марина посмотрела в глазок. На пороге стоял Паша. Один. В руках он держал небольшой свёрток.
— Тёть Марин, извините, — сказал он, когда она открыла. — Я это… Вот.
Он протянул ей свёрток. Марина развернула его. Это была новая чашка. Не такая, как её, но очень похожая, с тонким рисунком горных трав.
— Я на свои карманные купил, — смущённо пробормотал он. — И… спасибо вам. За репетитора. Михаил Семёнович — он классный. Я, кажется, начал что-то понимать в этой алгебре. И… вы извините маму. Она не со зла. Она просто очень устала.
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она обняла племянника.
— Спасибо, Пашенька. Это лучший подарок. Заходи, я как раз испекла яблочный пирог.
В тот вечер они долго сидели на её кухне, пили чай из новых чашек и разговаривали. О его планах, о её работе, о книгах и фильмах. И Марина впервые за много лет почувствовала, что её помощь — это не обязанность, навязанная чувством вины, а добровольный и радостный выбор. Выбор взрослого человека, который умеет ценить и свою, и чужую жизнь.
А как вы считаете, друзья, должна ли бездетная родственница жертвовать своей жизнью и комфортом ради семьи сестры или брата? Где проходит грань между помощью и обязанностью? Поделитесь своим мнением в комментариях, очень интересно будет почитать.