Глава 19
Звонок перед самым рассветом никогда не предвещает ничего хорошего. Недаром это время называют «часом волка». В одном фильме Ингмара Бергмана оно указано довольно точно – между тремя и четырьмя часами утра. Время, когда умирают и рождаются. Когда человек остаётся один на один с тем, что отгонял весь день. Время, в котором плохо дышится и странно слышится. Мне сначала кажется, что это часть сна, будто звук доносится из другого измерения. Не звонок, а пульс. Не вибрация, а тревога, идущая изнутри. Только когда глаза открываются, приходит понимание – телефон. Вибрация с прикроватной тумбочки. Протягиваю руку почти наугад, подношу гаджет к уху.
– Да, слушаю.
– Эллина Родионовна Печерская? – мужской голос незнакомый, бездушный какой-то. Говорящий явно выполняет свою работу и потому старается вообще не проявлять никаких эмоций, – они ему только мешают. От этого становится страшнее. В ту же секунду понимаю: это не кто-то знакомый, а если так, значит, сейчас последуют какие-то новости, притом вовсе не те, которые ждут с радостью. Иначе подождали бы до утра.
– Да, это я, – отвечаю, чуть робея.
– С вами говорит капитан Парамонов. Я дознаватель отдела надзорной деятельности и профилактической работы Волховского района Главного управления МЧС России по Ленинградской области, – мужчина представляется спокойно, заученно, – видимо, много раз уже приходилось повторять одно и то же.
Я в это время уже сижу на постели, потом быстро встаю, стараясь не шуметь, и выхожу из спальни. Спускаюсь на первый этаж, чтобы не разбудить Игоря. Внизу темно. Иду на кухню, включаю свет, закрываю за собой дверь. Здесь можно говорить обычным голосом.
– Да. И что вам нужно? – спрашиваю настороженно.
– Эллина Родионовна, скажите, вам знаком… – он называет точный адрес родителей в Волхове.
Момент, когда тело всё ещё помнит тепло постели, а сознание уже проваливается в ледяную пустоту. Несмотря на подогрев полов, ступни мгновенно мёрзнут. Мы дома не носим тапочек, только носки. Но я не успела надеть даже их. Всё происходящее кажется временным, хрупким, почти ненастоящим. Я ведь собиралась через минуту вернуться обратно, лечь рядом с Игорем под тёплый бочок.
– Да. Там живут мои родители, – голос звучит чётко, но внутри начинается что-то чужое, чуждое. – А что случилось?
– Час назад по этому адресу произошёл сильный пожар. В ходе которого... – пауза. Дознаватель прочищает горло, в его голосе слышится некоторая нерешительность, но он быстро с ней справляется. – Дом ваших родителей был полностью уничтожен огнём.
Слова будто ударяют, но не в голову, не по коже, а намного глубже. Они проникают внутрь и остаются там, словно раскалённые уголья. Я не двигаюсь. Только смотрю в стену, и ощущение, что всё остальное вокруг мгновенно исчезло.
– Они... живы? – почти не слышно. Голос не слушается, губы едва шевелятся.
– При разборе завалов обнаружены два тела. Мы просим вас прибыть для их опознания.
Два тела. Всё остальное становится фоном. Я стою, как вкопанная. Дышу поверхностно, как будто вдохнуть глубже невозможно.
– Куда их отвезли? – голос мой становится низким, словно чужим.
– В морг Волховской межрайонной больницы.
Разумеется, куда же ещё? В Волхове нет частных клиник.
– Хорошо. Я приеду. Как мне с вами связаться?
– Я звоню вам со своего мобильного.
– Принято. Выезжаю.
Отключаюсь и некоторое время просто стою, не двигаясь. Телефон в руке, взгляд по-прежнему обращён в пространство. Услышанное не укладывается в голове. Всё внутри отказывается это принимать. «Не может этого быть, потому что не может этого быть никогда», – одна и та же мысль повторяется снова и снова. Как будто это заклинание, удерживающее от падения в пропасть.
Встаю, подхожу к графину, наливаю воду. Пальцы дрожат. Не сильно, почти не заметно со стороны, но всё-таки выдают происходящее внутри. Медленно цежу через сомкнутые зубы тёплую влагу. Во рту всё равно сухо, в горле царапает. Неизвестно откуда взявшийся холод от ступней медленно поднимается вверх, разливается по телу, охватывает грудь. Там, где сердце, становится тесно, как будто кто-то обхватил его и не отпускает. Вдруг возникает мысль, что так, должно быть, чувствуют себя люди, когда им делают прямой массаж главной мышцы. Но тут же отгоняю её от себя, как глупую – в такие моменты люди под общим наркозом, ничего не чувствуют.
Хочу налить ещё воды, но не могу. Руки опускаются, словно потеряли силу, и повисают вдоль тела. Я стою в кухне одна в ярком свете, и ничего не происходит. Время будто остановилось. Слышу шаги. Кто-то идёт, мягко ступая. В помещение, щурясь от яркого света, входит Игорь и спрашивает:
– Элли, что случилось? Ты выглядишь, как привидение. Кто звонил?
– Из Волхова. Дознаватель МЧС. Сказал, что дом родителей сгорел. Обнаружены... Два тела, их отвезли в морг. Просил прибыть на опознание, – отвечаю не задумываясь, без попытки облечь это в какую-то форму. Просто констатация, будто диктую чужой рапорт с листа, не желая добавить к этому хотя бы одну даже самую маленькую эмоцию.
Игорь хмурится. Подходит ко мне, обнимает, прячет в своих сильных руках. Объятие у него плотное, надёжное, как многослойная и очень надёжная броня. В такие моменты, наверное, правильно было бы разрыдаться, спрятаться лицом в его плечо, позволить себе стать слабой. Реветь, дрожать, истекать слезами до онемения. Но ничего не происходит. Ни одного вдоха со всхлипом, ни одной горячей капли на щеке. Внутри – пусто. Не мёртво, но глухо. Словно внутри выросла плотная, плотная защита, не поддающаяся боли. Или это просто сработала первая стадия горя – отрицание. Наверное, так и есть. Я ведь врач, привыкла иметь дело с фактами. Пока тело не опознано, пока нет однозначного подтверждения, всё – только гипотеза. А если не поверю своим глазам, то будет генетическая экспертиза.
– Игорь, мне нужно в Волхов, – решительно говорю мужу.
– Я никуда тебя одну не отпущу в таком состоянии. Едем вместе.
– Но у тебя служба…
– Позвоню в дороге командующему, доложу. Он мужик справедливый. Всё поймёт, – отвечает Золотов спокойно, даже без паузы, чётко, как приказ, за которым сразу идёт исполнение.
Он берёт управление на себя привычно и твёрдо, как на борту подводной лодки, где всегда знает, в каком отсеке что происходит. Мне остаётся только собраться, переодеться и ждать, пока Игорь поднимается наверх, чтобы разбудить Розу Гавриловну. Слава Богу, она ночует у нас – в этот раз так совпало, будто кто-то предусмотрел наперёд. Игорь не рассказывает ей деталей, чтобы не вгонять домработницу в панику. Просто сообщает, что возникла экстренная ситуация, в которой требуется наше срочное присутствие. Роза Гавриловна не тот человек, который сует нос в чужие дела. Женщина с большим жизненным опытом, мудрая, не станет тратить силы на пустые расспросы. Она только кивает, глаза становятся серьёзными, сосредоточенными. Всё поняла.
Проходит меньше получаса с момента звонка, который, как лезвие, рассёк мою жизнь на «до» и «после». Мы едем. Игорь за рулём, я рядом. В салоне его машины тихо, музыка отключена. Каждый погружён в своё, но всё равно ощущение, что мы вместе. Он вглядывается в дорогу, а я – в черноту за окном. Проезжаем поля, где туман еще не рассеялся, пересекаем редкие деревни, потом участки леса. Я молчу, он не спрашивает.
Где-то на трассе Игорь звонит дежурному штаба. Говорит спокойно, без малейшей тревоги в командном голосе. Просит передать командующему, что задержится сегодня по уважительной причине. Я не знаю, как у них там, на службе, заведено. Но если мой муж говорит, что наверху всё будет понято верно, значит, так и будет. В конце концов, он Герой России. У него есть право на то, чтобы однажды – в экстренный момент – не оказаться на работе. Он и так большую часть времени занят своим атомным крейсером. И тем ценнее, что сейчас рядом.
Когда въезжаем в Волхов, Игорь вдруг спрашивает:
– Куда сначала? В больницу или всё-таки к родителям?
Он говорит это спокойно, но я зацепляюсь за фразу «К родителям». Эта фраза теперь звучит как-то неправильно, она уже не соответствует реальности. Больше нет того места, что можно было бы так называть. Ни крыльца, ни коврика в сенях, ни чайника на плите. Всё – в прошлом. Там, где был дом, теперь куча тлеющих обломков, обугленные доски, гарь, запах гари. Но я пока не готова называть то, что обнаружили под завалами, «мамой» и «папой». Пока это просто «два тела». Так проще. Так честнее перед собой.
– В больницу, – тихо отвечаю.
Подъезжаем. Я указываю, где находится морг – отдельно стоящее невысокое здание за основным больничным корпусом. Объясняю, как туда проехать. Игорь кивает, внимательно слушает, затем удивляется, что вокруг нет ни забора, ни охраны, ни даже обычной проходной. Всё открыто. Для него, человека военного, это выглядит очень непривычно. Он привык к другому – к пропускам, режиму, проверкам. Но Волхов – не военный гарнизон, не закрытый объект. Это глухая провинция, где всё зиждется на доверии. Даже если сверху спустят приказ о введении пропускного режима и строительстве забора с видеонаблюдением, местное руководство только пожмёт плечами: денег нет, кадров тоже. Никогда не было. И вряд ли будут.
Когда оказываемся у небольшого одноэтажного здания из серого кирпича, я набираю номер Парамонова. Он отвечает почти сразу. Голос сонный – наверное, пока мы добирались, успел прикорнуть где-то у себя в кабинете.
– Уже приехали? Хорошо, ждите. Буду через десять минут.
Отключаюсь. Мы остаёмся в машине. Внутри тихо. Вдали слышен редкий проезжающий транспорт. Я слушаю, как гулко стучит моё сердце. В голове обрывки мыслей; короткие, не связанные между собой, как старые киноленты, порванные и перемешанные.
Мама. Папа. Домик, где была моя комната – и до сих пор она оставалась такой, какой я её оставила, когда уехала в Питер поступать в медицинский. Мама потом рассказывала, что им с папой нравится туда заходить. Садиться на мою кровать, смотреть на плюшевые игрушки, на книги, на фото у зеркала – и вспоминать, какая я была маленькая, смешная, с косичками. Как засыпала с книжкой в обнимку, как отказывалась выбрасывать сломанные игрушки, как однажды притащила с улицы подраненного голубя и лечила его в коробке из-под обуви.
А вот комнату Димы, моего старшего брата, они не стали сохранять. По его желанию. Он сам привёз к родителям огромный телевизор, поставил два кресла и превратил свою старую комнату – тот самый «сыновник», как он называл её в шутку – в домашний кинотеатр. Сказал: «Вам нужно что-то современное. Хватит жить в прошлом». А они и не возражали.
Теперь ничего этого больше нет. Ни игрушек. Ни книг. Ни кресел. Ни телевизора, ни лампы у зеркала. Всё – в дым, в гарь, в пепел. Эта мысль проходит внутри, тяжёлая, медленная, будто слой гудрона, и почти доводит до слёз, но я сдерживаюсь. Слишком рано. Пока не будет опознания, нельзя плакать. Только держаться!
Парамонов появляется минут через пятнадцать. Сначала слышу, как издалека нарастает хрипловатый звук, следом за ним появляется старенький УАЗик. Он едет в нашу сторону, фары на мгновение ослепляют, но быстро гаснут. Машина подкатывает к бордюру и останавливается, двигатель замолкает. Воздух будто сжимается, становится гулко тихо, как перед самым плохим известием.
Дознаватель выходит, тяжело хлопает дверью. В руках чёрная папка, уже потертая и с разлохмаченными краями. Капитан Парамонов плотный, с широкими плечами, в немного полинявшей форме. Лицо у него усталое, но ясное, взгляд спокойный – такие люди не путаются в словах и не теряются. Он идёт спокойно, поскольку точно знает, что делает и зачем. Видимо, такое ему не впервой.
– Эллина Родионовна? – спрашивает, когда подходит ближе. Я киваю, ощущая, как под ребрами сжимается что-то тяжёлое.
– Капитан Парамонов. Очень сожалею.
Он протягивает руку сначала мне, потом Игорю.
– Золотов, я муж, – коротко представляется он.
– Пойдёмте. Всё готово. Вас ждут, – произносит сотрудник МЧС и первым направляется к моргу. Мы идём следом, и эта ситуация напоминает мне больницу в Донецке, когда я искала Никиту Гранина – там было такое же мрачное ощущение и казалось, что воздух пропитан ожиданием и страхом. Морг встречает нас оштукатуренными стенами, и сразу в нос бьёт резкий неприятный запах формалина. Мне он давно знаком, но Игорь невольно морщится. Мы идём по коридору, в котором слышится эхо каждого нашего шага. Я нащупываю ладонь мужа, он берёт мою, держит. Это единственная нить, что держит меня на плаву.
Капитан Парамонов стучит по металлической двери. Она приоткрывается, появляется заспанный патологоанатом – худой мужчина в белом халате с усталыми сонными глазами. Он нас приветствует коротким кивком и ведёт внутрь. Потом достаёт из шкафа пузырёк с нашатырём и вату, протягивает мне, но я делаю отрицательный жест:
– Спасибо я врач, и мне не впервые видеть подобное, – перевожу взгляд на Игоря. Он коротко отрицательно мотает головой. Тогда пахучую жидкость берёт Парамонов. Патанатом пожимает плечами, словно снимает с себя ответственность. Мы заходим в следующее помещение, и я вижу два металлических стола, на них накрытые белыми простынями тела. Внутри холодно, воздух плотный и душный от химического запаха.
Коллега подходит к первому телу, тихо спрашивает:
– Готовы?
Молчу, сердце бьётся слишком громко, а внутри всё сжимается. Игорь крепко держит мою руку, и я пытаюсь собраться с силами, готовясь лицом к лицу встретиться с суровой реальностью.