Глава 15
Однажды, проходя по территории госпиталя, – в такие моменты Олег Иванович ощущал себя помещиком, инспектирующим собственные угодья, и это ему нравилось, пусть даже ничего здесь ему не принадлежало, в том числе не имелось ни единой крепостной души, – он услышал, как кто-то заливисто рассмеялся ему в след. Голоса были молодые, звонкие, и Романцову это даже сначала понравилось – в этом заведении практически всегда царила атмосфера напряжённости, поэтому любое проявление живого человеческого смеха грело душу. Но затем он немного напрягся. Всё-таки, если смеются за спиной начальника госпиталя, это может быть как комплимент, так и что-то весьма неприятное.
Олег Иванович, человек, как он себя считал, с аналитическим складом ума, и чуть завышенным представлением о своей значимости (про второе он не догадывался), решил проверить: случайно ли совпали их весёлые эмоции с его появлением. Он аккуратно зашёл за угол, словно разведчик перед вылазкой, и, стоя в тени старой плакучей ивы, принялся ощупывать себя сзади, насколько позволяли руки и достоинство. Китель был заправлен, пуговицы застёгнуты, ремень на месте. Неужели что-то всё-таки торчало? Может, испачкался где-то? Но руками ничего не прощупывалось.
«До старческой деменции мне ещё далеко, – подумал начальник госпиталя, слегка задохнувшись от неудобной позы. – Чего они тогда хихикали?» Решил, эксперимента ради, пройтись в обратную сторону. Снова услышал «хи-хи-хи». Молодёжный, почти студенческий смех, будто бы они обсуждали очередного преподавателя или героя мема. Только вот Романцов давно уже понял: когда рядом смеются, чаще всего это происходит из-за тебя , даже если ты просто идёшь себе спокойно, никого не трогаешь.
Не выдержав, направился в ту сторону, откуда доносились звуки женского веселья. Его шаги стали мягче, осанка – чуть напряжённее, как у охотничьего пса, чутко уловившего запах дичи. Когда обогнул кусты шиповника (которые, между прочим, никто не обрезал, несмотря на его распоряжение!), обнаружил двух медсестёр из терапевтического отделения. Девушки сидели на скамейке, уютно устроившись в тени большого тополя, и оживлённо что-то рассматривали в планшете. Так увлеклись этим занятием, что Олегу Ивановичу удалось подойти к ним незамеченным. Правда, он этого и добивался – двигался, мягко перенося вес с пятки на носок, потому шаги его были почти не слышны, и под подошвами ботинок, к счастью, ничего не хрустнуло.
К девушкам, каждой из которых было лет по двадцать, – Романцов их вспомнил: они гражданские доброволки, прибывшие к ним в госпиталь месяца три назад, – начальник приблизился сзади, а потом просто заглянул в щелочку между ними. Он сначала подумал, что там будет какая-нибудь весёлая картинка из интернета или видео с выступлением стендапера, но почему тогда без звука? Выяснилось практически сразу: медсёстры что-то увлечённо читали.
Олег Иванович прищурился, пытаясь разобрать содержание, но, как назло, забыл в кабинете очки. Без них слишком мелкий текст расплывался. Но поскольку любопытство не оставляло, он просто отошёл в сторону и прочистил голос – громко, будто пробуждая весь госпиталь ото сна. Это заставило девушек подпрыгнуть и быстро убрать планшет, словно они занимались чем-то предосудительным и были пойманы с поличным.
– Здравия желаем, товарищ подполковник! – сказали они хором, вытягиваясь и отдавая воинское приветствие с таким энтузиазмом, будто готовились к параду на Красной площади.
Романцов недовольно нахмурился.
– Во-первых, вы не военнослужащие, и приветствовать меня можете по-граждански. Во-вторых, барышни, подносить руку к голове следует только при наличии головного убора. Или, как говорят у нас в армии, к пустой голове руку не прикладывают.
Девушки стояли, вытянувшись по струнке и даже не пытались расслабиться. Возможно, они думали, что сейчас последует выговор, или, того хуже, какой-нибудь неприятный приказ навроде наведения порядка в морге. Олег Иванович снова вздохнул, чувствуя, как внутри просыпается усталый, но всё ещё авторитетный дух руководителя:
– Ладно, вольно. Что у вас там такого интересного?
Одна из медсестёр тут же завела руку с планшетом за спину, как школьница, прячущая телефон от классного руководителя.
– Н-ничего особенного, Олег Иванович, – ответила, чуть заикаясь.
– Уверены? – строгим тоном спросил Романцов. Вся эта ситуация ему начала надоедать. Сначала хихикают, когда мимо проходит, как будто он сам по себе ходячий анекдот, а теперь отказываются признаваться.
– Девушки, напоминаю, что вы находитесь на территории военной части, командиром которой являюсь я. Также мы в зоне специальной военной операции. Это значит, что мне даны полномочия…
– Это просто рассказ, – неожиданно перебила его вторая медсестра. – Очень смешной, мы увлеклись. Простите, что…
– Что? – теперь и Романцов не дал ей договорить. – Потому смеялись, когда видели меня? В том рассказе обо мне написано?
Олег Иванович, когда задавал этот вопрос, думал, что он риторический. Прежде никто и никогда о нём ничего не сочинял. Разве что журналисты, однажды приехавшие в его поликлинику, когда туда пожаловал губернатор. Пока глава региона ходил, всё осматривая, и слушал доклад Романцова, его свита суетилась вокруг, как стая любопытных ворон: фотографировала, записывала на видеокамеры и диктофоны, проверяла туалеты на наличие жидкого мыла и выясняла у медперсонала, любят ли они Родину.
Потом опубликовали пресс-релиз и несколько статей в местных СМИ. Там было много красивых слов про «модернизацию», «улучшение качества медицинской помощи» и «чуткое руководство». Олег Иванович даже попал в заголовок: «Доктор Романцов: “Здоровье граждан важнее всего”» . Он долго перечитывал эту фразу, стоя в очереди на кассу в магазине, и каждый раз чувствовал внутри лёгкий трепет гордости. Хотя, конечно, в тексте говорилось мало и в нейтральном ключе, а больше про мудрого губернатора, чем про саму поликлинику. Но тогда Романцову казалось, что это начало нового витка его карьеры. Зря надеялся. Скоро забыли. Да и слава Богу, зато не написали больше ничего лишнего, как ни старался тот самый, с кем недавно ему даже пришлось устроить поединок.
А теперь вот это – две молодые медсестрички сидят под деревом, читают какой-то рассказ и на ним смеются! Причём так заливисто, будто бы им показали видео, кошки вытворяют свои невероятные проделки. Когда Романцов услышал эти «хи-хи-хи» в свой адрес (или, может быть, просто в этот момент), у него по коже пробежал холодок – сперва от удовольствия, мол, молодёжь веселится, а потом от тревоги: что их так раззадорило?
И тут Романцов понял: они не хотят делиться, хотя наверняка читают что-то про него. Олегу Ивановичу интуиция подсказала. Он почувствовал себя глупо. Совершенно неприятно. Даже немного обида закралась внутрь, как холодный сквозняк подул в открытую форточку. Хотел ещё что-то сказать, но вместо этого лишь пробурчал:
– Ну, как скажете…
И пошёл не к себе в кабинет, а к старшей медсестре Петраковой, совмещавшей должность с обязанностями сестры хирургического отделения. Всё-таки она была человеком опытным, с характером, и могла взять под контроль даже самых шумных пациентов после наркоза.
Начальник госпиталя отвёл старшую медсетру в сторонку и спросил с негодованием и обидой:
– Почему вы так распустили своих подчинённых? Сейчас иду, неподалёку две кумушки хихикают, читают что-то непотребное. Подхожу к ним, чтобы узнать, так они отказались говорить. Это уже ни в какие ворота. Разберитесь.
Петракова молча выслушала, чуть нахмурилась и спросила:
– Вы о ком говорите, Олег Иванович? Из вашего описания понять что-либо трудно.
– Те двое медсестёр, недавно приехали к нам. Добровольцы. Работают в терапевтическом.
– Татьяна Смирнова и Мадина Ахметшина?
– Вам виднее, – проворчал подполковник. – Они гражданские, приказать я им не имею права. Но могу приказать вам. Так вот, узнайте, что они там читали такое интересное, и доложите мне. Сегодня же, – и с этими словами ушёл, оставив Петракову в некотором недоумении. Она не понимала, почему Романцов решил, что медсёстры читали что-то «непотребное», ведь они просто отказались сразу показать текст. Но теперь и ей стало интересно: что за текст вызвал такой интерес у начальства?
Вечером, когда до конца рабочего дня оставалось всего пятнадцать минут, Галина Николаевна вошла в кабинет начальника госпиталя и доложила:
– Олег Иванович, я переговорила со Смирновой и Ахметшиной. Они действительно читали юмористический рассказ. В нём повествуется о жизни и деятельности прифронтового госпиталя…
– Нашего?! – испуганно-изумлённо воскликнул Романцов, будто его обвинили в государственной измене.
– Ну… в некотором смысле, конечно, все подобные учреждения похожи, поэтому нельзя утверждать стопроцентно… – осторожно добавила Петракова, чувствуя, как воздух становится плотнее от напряжения.
– Где этот рассказ? – протянул руку подполковник. – Давайте его сюда и позвольте мне, как командиру, составить собственный анамнез… тьфу! Впечатление об этом рассказе!
– У меня его…
В этот момент в соседнем помещении, где находился помощник Романцова, раздался громкий, заливистый хохот. Голос принадлежал сержанту Свиридову.
– Костя! Ко мне! – немедленно потребовал Олег Иванович, дернувшись всем телом, будто его током ударили.
– Товарищ полковник… – начал тот, входя и начиная отчитываться, но Романцов его резко прервал:
– Что за повод ржать так громко?
– Виноват, товарищ...
– Знаю, что виноват! – снова перебил его Романцов, голос его становился выше, как у человека, которому внезапно сообщили, что черешню, которую он намеревался собрать сегодня, ещё вчера обчистили соседские мальчишки. – Чем ты там занимался?
– Читал, – признался Свиридов, поняв, что скрывать бесполезно.
– Что именно? – прищурился Олег Иванович.
– Рассказ! – выпалил Свиридов, продолжая стоять «смирно» и буровя взглядом пространство перед собой.
При этом слове подполковник аж позеленел.
– Да вы что тут все, издеваетесь надо мной?! – взревел он и громко бахнул кулаком по столу, отозвавшемуся жалобным треском. – Галина Николаевна, дайте мне сюда эту писульку! Немедленно!
– У меня её нет, – отозвалась Петракова.
– Что-о-о?!
– Я отдала её вашему помощнику, думала, что вас нет на месте…
– Костя! Дай! Быстро! – рыкнул Романцов.
Старшину как ветром сдуло. Послышалось кликанье мышкой, затем загудел принтер, клацнул степлер, и через несколько минут Свиридов вернулся с тремя листками бумаги, на которых был распечатан текст крупными буквами, – такой Романцов предпочитал, чтобы не напрягать зрение.
– Свободны все! – потребовал Олег Иванович, едва не сказав «Пошли все вон!», и подчинённые его оставили. Он схватил листки и начал читать. Рассказ назывался «Мораль в нокауте».
«Однажды в прифронтовой госпиталь, который уже давно перестал быть просто медицинским учреждением и стал больше похож на смесь цирка, бомбоубежища и столовой при автобусной станции, был назначен новый начальник – почти полковник Иван Оленевич Растеряхин. Про него ходили слухи, что он окончил не только военно-медицинскую академию, но и школу выживания в условиях заброшенного колхоза средней полосы России.
Его первое утро в новой должности началось с того, что он зашёл в палату, где лежали сразу трое контуженых. Они слушали радио на полную громкость, обсуждали тактику наступления наших войск и попутно пытались испечь оладушки в кастрюле, поставленной на невесть откуда взявшуюся электрическую плитку.
– Это что за бардак такой? – изумился Иван Оленевич, поправляя китель, будто бы его форма с почти полковничьими погонами могла внушить дисциплину даже тараканам в углу.
– Так мы завтракаем! – гордо заявил один из пациентов, протягивая ему обгорелый оладушек. – Попробуйте, товарищ командир, со вкусом пороха и оптимизма!
Растеряхин, поскольку после завтрака прошло десять минут, и он успел страшно проголодаться, цапнул пригоревший оладушек, похрустел им и поспешно вышел, чтобы совладать с возникшим желанием отнять у пациентов всё остальное и схомячить в одну персону. К тому же пора было проводить совещание.
На нём присутствовали: главврач (бывший стоматолог), медсестра Таня (которая работала одновременно и хирургом, и психологом, и мастером маникюра и педикюра для всего госпиталя, принимая оплату сухпайками), и санитар Вова, который, как говорили, мог перевязать рану и сварить борщ одновременно, используя только одну руку и зубы.
– Нам нужна дисциплина! – воскликнул Иван Оленевич, жахнув кулаком по столу так сильно, что подскочила чашка с кофе, и он случайно выпил её содержимое залпом. – Кто разрешил использовать кастрюли в качестве сковородок?!
Вова, высморкавшись в ладонь и смачно шваркнув содержимое об земляной пол, сказал:
– А у нас плиты нет. Взорвалась ещё в прошлом месяце, когда мы варили ужин и пытались зарядить рацию через удлинитель.
Иван Оленевич задумался. Потом сказал:
– Значит, так. Завтра начинаем новую эпоху. Ни одного пациента без диагноза! Ни одной капельницы без инструкции! Ни одного оладушка без контроля качества!
На следующий день он лично проверил каждую палату. В одной нашёл солдата, который лечился от стресса, играя сам с собой в настольный теннис. В другой – медбрата, который делал массаж больному, сидя на нём сверху и напевая что-то из творчества одной западной рок-группы. В третьей пациенты организовали временный театр, ставя пьесу «Три сестры» в адаптации для фронта. Сестра Маша играла роль офицера, а старшина – Медведеву.
– Это не госпиталь, это какой-то… кабачок тринадцать стульев! – возмутился Иван Оленевич. – Где дисциплина?! Где документация?! Где вообще мой личный график сна?!
Но потом он понял: если не принять этот хаос, как должное, то сам сойдёт с ума. Поэтому сделал то, чего никто не ожидал. Натянул белый халат поверх формы, прицепил к нему значок «Я люблю пациентов», сел на стул и объявил:
– Сегодня мы проводим конкурс красоты среди больных. Первая номинация: «Самый живой после контузии». Приз – банка сгущёнки и два часа прослушивания классической музыки вместо очередного концерта группы «Пациенты против Шума». Вторая номинация: «Самый подвижный среди лежачих»… – и распинался ещё минут пять.
Мероприятие провели, удалось на славу. Госпиталь заулыбался. Люди начали выздоравливать быстрее. Санитар Вова даже научился сморкаться в бинт и делать уколы под музыку Бетховена. А Иван Оленевич, сидя на своей любимой табуретке между операционной и буфетом, часто повторял:
– Лучший анестетик – юмор. Особенно если он с добавкой сгущёнки».
Прочитав рассказ, Олег Иванович несколько минут молча сидел за своим столом, будто окаменев. Его лицо было неподвижным, как маска трагического актёра в античном театре, но взгляд – потерянным, как у человека, внезапно обнаружившего, что в его любимые ботинки напрудил кот. Он смотрел перед собой, но видел не кабинет, не шкаф с документами и не монитор перед собой, а что-то далёкое, страшное, почти метафизическое.
В голове подполковника царил полный хаос. Вихрем, словно торнадо из бумаг, крутились вопросы, которые он не мог ни структурировать, ни даже сформулировать вслух: «Кто посмел?! У кого рука поднялась написать про его госпиталь и него самого такой… омерзительный, гадкий, отвратительный пасквиль!» И ещё – оскорбительный до глубины души : «Олег Иванович Романцов, подполковник... Иван Оленевич!» Что это было? Какой-то издёвкой над именем? Его отец никакого отношения к оленям не имел и таковым не являлся!
Подполковник машинально подошёл к сейфу, который стоял в углу кабинета, раскрыл его, достал бутылку коньяка, отвернул крышку и, не задумываясь, сделал несколько небольших глотков прямо из горлышка. Потом аккуратно поставил бутылку обратно, плотно закрыв её, хотя знал: запах разнесётся по кабинету быстрее, чем слухи по госпиталю. Поколебался лишь секунду, взглянул на полочку внутри сейфа – там лежала открытая плитка тёмного шоколада, чей-то маленький презент. Но даже не потянулся за ней. Никакая закуска не помогла бы ему сейчас. В голове роились мысли. Мучительные, беспощадные.
Романцов вернулся за стол, уселся в своё кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом, поставил руки на стол и, прикрыв глаза, обхватил голову ладонями. Попытался сузить круг вопросов до двух: кто и зачем. Кто осмелился выставить его на всеобщее посмешище? Зачем вообще кому-то понадобилось писать о нём, о его госпитале, о его методах управления в таком тоне? О том, что делать дальше, Олег Иванович пока не рассуждал. Решил, что сначала следует отыскать этого «сатирика», а потом уже, когда станут ясны причины выходки, принимать меры. Жёсткие, решительные меры. Может быть, отправить на переосвидетельствование, а то и вовсе на фронт, пусть вытаскивает раненых с поля боя вместо того, чтобы плодить тексты.
Но тут, внезапно, его охватила паника. Страх, какой-то животный, необъяснимый, но мощный, как удар тока. Он вскочил так резко, что кресло откатилось в угол, едва не перевернувшись, и помчался на поиски главного хирурга госпиталя – Дмитрия Соболева.
По пути он чуть ли не летел, как спринтер на последнем этапе эстафеты, сбивая с ног санитаров, пугая пациентов и вызывая недоумение у медсестёр. Один из бойцов даже попытался отдать честь, но Романцов пронёсся мимо, как ураган в форме.
Отыскал Дмитрия в операционной, где тот как раз находился в самом напряжённом моменте операции – недавно поступил боец с двумя пулями в районе печени, и всё было серьёзно. Но Олег Иванович не стал ждать. Он приоткрыл дверь, нарушая стерильность и порядок, и потребовал немедленно выйти. Соболев, изумлённый таким поведением, лишь коротко кивнул своему коллеге доктору Жигунову, чтобы тот продолжил, и сам поспешил покинуть помещение, чувствуя, что дело нешуточное.
– Что случилось, Олег Иванович? – спросил, оглядывая начальника. Тот был бледен, покрыт испариной, тяжело дышал – видимо, бежал, – и Дмитрий сразу учуял запах алкоголя. – Вы что, снова начали пить?! – воскликнул он расстроенным голосом, как человек, который очень постарался спасти Романцова от большой беды, и теперь наблюдающий новое падение.
Подполковник несколько секунд таращился на подчинённого, как будто ему перекрыли кислород, а потом выговорил:
– Дима… я совсем забыл про… кодировку, – он несколько раз судорожно сглотнул, ощущая, как в горле всё пересохло. – Выпил немного, рюмку или две… Спаси меня…
Дмитрий без лишних слов взял Олега Ивановича под руку, отвёл в смотровую комнату, будто маленького ребёнка, и усадил на койку. Он быстро нашёл тонометр, наложил манжету, измерил давление и пульс, провёл ещё несколько тестов и через пару минут констатировал диагноз: явный гипертонический криз.
– Вам нужно полежать, отдохнуть, прийти в себя, – сказал Дмитрий, стараясь говорить мягко, но с профессиональной уверенностью. – Давление высокое, 185 на 125, тахикардия и другие симптомы налицо: головная боль, тревога, потливость.
Хирург решил не звать никого из среднего медперсонала – слишком часто они болтали, а ему хотелось сохранить всё в тайне. Сам набрал в шприц нужный препарат, сделал укол внутримышечно, аккуратно, без лишних слов. Когда Романцов начал немного успокаиваться, Соболев сообщил:
– Поскольку с момента вашей кодировки прошло достаточно много времени, и доза алкоголя минимальна, опасаться серьёзных последствий не стоит. Но есть же причина, из-за чего вы совсем не в себе?
– Есть, – не стал отнекиваться Романцов. Он почувствовал, что должен кому-то рассказать. Не потому что стало легче, а поскольку что он не мог больше держать это в себе.
И он поведал Дмитрию о некоем юмористическом рассказе, который откопали где-то две медсестры из числа гражданских добровольцев, потом с ним ознакомилась старшая медсестра Петракова и помощник Свиридов.
– И что в том произведении? – спросил Соболев, закономерно, как человек, который не любил недоговоренностей.
– Сам прочитай, – с этими словами Олег Иванович вытащил из кармана куртки сложенные вчетверо листки и протянул хирургу. – Только предупреждаю, Дима. Не смей ржать, как конь. Ей-Богу, ценю тебя и уважаю, как сына, но ты меня знаешь! – и он даже погрозил ему пальцем, как школьный учитель перед экзаменом.
– Хорошо, товарищ командир, – на полном серьёзе сказал Соболев, взяв листки. – Но читать буду не здесь, вам нужно отдохнуть, сейчас препарат подействует.
Романцов хотел было приказать ему остаться, но вовремя одумался. Дмитрий вряд ли сдержит слово. Станет хохотать во всё горло, а это прозвучит ещё обиднее. Потому лишь устало махнул рукой: иди, мол. Соболев кивнул и вышел. В коридоре к нему тут же подлетел Жигунов, успевший закончить операцию.
– Дим, что стряслось? Романцов был сам не свой! – спросил друг. Он уже привык к тому, что начальник госпиталя мог в любой момент перейти от умеренного раздражения к полному эмоциональному коллапсу, но это бывало очень редко и не просто так.
– Выпил немного, испугался, что «торпеда» внутри взорвётся, вот и прибежал за консультацией, – пояснил Соболев. – Ничего страшного, гипертонический криз, лёгкая форма, но он себя довёл до белого каления.
– А, ну ладно, – выдохнул Гардемарин с облегчением, расслабленно опираясь на стену. – Погоди, а с чего он вдруг? Снова завёл себе роман с какой-нибудь медсестричкой?
– У тебя всё одни бабы на уме, – хмыкнул Дмитрий, складывая руки на груди. – Ты хоть иногда думаешь о чём-то другом?
– Ну ладно, чего ты, – буркнул Денис, слегка смущённый. – Я просто предположил. Ты же помнишь ту историю с Леночкой Зимней...
– Та ещё история, – покачал головой Соболев. – Но сейчас, кажется, тут дело в другом. Олег Иванович дал мне некий рассказ. Говорит, уже скоро весь госпиталь будет знать о нём.
– Рассказ? – переспросил Жигунов, нахмурившись. – И что в нём такого особенного, чтобы целый закодированный подполковник принялся употреблять, рискуя здоровьем?
– Да понятия не имею, – сказал Дмитрий и показал листки в своей руке. – Вот тут распечатка. Романцов отдал, но просил не ржать, а то обидится.
– Странно это всё, – задумчиво произнёс Гардемарин, поглаживая подбородок. – А где он сам сейчас?
– В третьей смотровой. Я сделал ему успокоительный укол. Пусть полежит, в себя придёт, – ответил Соболев. – Ему нужно было просто выпустить пар. Только вот выбрал для этого самый драматичный способ.
– Ясно. Что, почитаем? – подмигнул доктор Жигунов, как проказливый школьник. – Пошли только на улицу, а то с утра света дневного не видел.
Военврачи покинули хирургический блок и вышли наружу, где солнце, несмотря на войну, всё равно старательно светило, будто бы хотело напомнить людям, что мир когда-то был добрым. Они направились к той самой скамейке, на которой пару часов назад сидели две медсестры и хихикали всякий раз, когда мимо них проходил подполковник Романцов.
Когда они начали читать, Соболев не смог сдержаться от улыбки, а Жигунов – от смеха. Сначала сдержанного, потом громкого, раскатистого, но Гардемарин постарался зажать рот руками. Дочитав до последней страницы, Дмитрий отложил листки, вздохнул и сказал:
– Да, кто-то из своих это сочинил. Притом явно с большим сарказмом человек. Как думаешь, кто бы это мог быть?
– Понятия не имею, – усмехнулся Денис. – А где, интересно, он это опубликовал?
– Не знаю. Романцов сказал, две медсестры из числа добровольцев нашли. В интернете, наверное, где же ещё, – предположил Соболев. – Кто-то из наших, точно тебе говорю.
Они посидели ещё немного, наслаждаясь вечерним воздухом, пока солнце медленно клонилось к горизонту, оставляя после себя мягкий, золотистый свет, который так редко можно было увидеть в зоне боевых действий. Дмитрий собрал листки, аккуратно сложил их и вернулся в палату, где оставил начальника госпиталя.
Тот задремал было, но открыл глаза, услышав шаги.
– Что скажешь? – спросил он с хмурым видом, словно ждал приговора. Думал, подчинённый хоть каким-то образом проявит нечто юмористическое, но Соболев остался серьёзным.
– Скажу, что литературная составляющая слабовата. На мой неискушённый взгляд, конечно. Но это явно сочинил кто-то из своих.
– Это я и без тебя понял уже, – проворчал Олег Иванович, свесив ноги с койки. – Но кто?
– Мне кажется, мужчина. Стиль уж больно… грубоватый, что ли, – заметил хирург, немного задумчиво. – Мужской юмор. Без лишних эмоций.
– Да? Я тоже так подумал, – согласился Романцов, сжав зубы. – Эх, найти бы этого балбеса и всыпать ему по первое число!
– Как самочувствие? – поинтересовался Дмитрий, решив кардинально сменить тему.
– Получше. Спасибо. Я к себе пойду. Поздно уже, отдыхать всем пора, кто не на дежурстве, – сказал Олег Иванович, вставая и потирая виски.
Он забрал у Соболева листки, сунул их в карман кителя, как секретную карту, и побрёл в свою квартиру – так он теперь называл двухкомнатное помещение с собственным санузлом и душевой кабиной, расположенное в недавно построенном жилом модуле. Это была роскошь, которую раньше могли себе позволить разве что генералы. «Если бы не тот злополучный обстрел, когда погибла Леночка Зимняя, жили бы мы до сих пор в палатках», – подумал подполковник, открывая дверь и заходя внутрь. Он включил свет, повесил китель, долго стоял перед зеркалом, глядя на своё отражение, как будто искал в нём ответы.
Потом тихо пробормотал:
– Кто бы ты ни был, сатирик... знай: я найду тебя. И тогда ты узнаешь, что такое настоящий гипертонический криз.
Мой роман о врачах! Молодые, неопытные, но очень амбициозные, они только начинают свой путь в медицине, где каждый день – экзамен на выживание, чувство юмора и человечность.