Тишина в старой квартире Анны Петровны была такая густая, что, казалось, ее можно потрогать. Она въелась в резные ножки дубового буфета, забилась в складки тяжелых бархатных штор и, кажется, даже пропитала собой пожелтевшие страницы книг, которые хозяйка не открывала уже бог знает сколько лет. Семь лет прошло, как не стало ее Павла, дети выросли, разлетелись кто куда, и вот эта тишина стала главной соседкой. Иногда Анна Петровна ловила себя на том, что ругает герань на подоконнике за плохой рост или вслух комментирует передачу по телевизору. Все что угодно, лишь бы услышать хоть какой-то звук, кроме назойливого тиканья старых часов в коридоре.
В ту ночь сон никак не шел. Ветер за окном так и завывал, качал голый тополь, и ветки его скреблись по стеклу, будто какой-то ночной зверь пытался пробраться в дом. Анна Петровна сердито перевернулась на другой бок, натянула пуховое одеяло до самого подбородка и крепко зажмурилась. И вот тут, в этой мертвой, звенящей тишине комнаты, она это и услышала. Тихий, легонький шепоток, так близко, будто кто-то дышал ей прямо в ухо.
— Я твоя новая соседка. Живу под твоей кроватью.
Женщина застыла, даже дышать перестала. Сердце пропустило удар, а потом застучало где-то в горле, быстро-быстро, как у пойманной птицы. Голос был детский, тоненький, чистый. Девочки. Господи, померещилось, что ли? Наверное, это ветер так в трубе сыграл, или сквозняк… старость не радость, чего только не привидится. Она медленно, с опаской повернула голову. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря сочился сквозь щель в шторах, бросая на пол бледный четырехугольник.
Она напрягла слух. Ти-ши-на. Только собственное сердце так и колотится, в ушах отдает. Глупости. Одиночество до добра не доводит. Анна Петровна заставила себя сделать глубокий вдох, выдохнула. Ну вот, уже легче. Она уже почти снова уплыла в дремоту, когда шепот раздался опять, на этот раз громче, понятнее.
— Ты меня не бойся. Я тебе ничего плохого не сделаю.
Тут уж сомнений не осталось. Голос шел точно из-под кровати. Холодок пробежал по спине, да такой, что зубы застучали. Вскочить бы, свет включить, выбежать в коридор — вот что кричало все внутри. Но ноги словно к кровати приросли, а во рту высохло так, что и слова не вымолвить. Она лежала пластом, вцепившись в одеяло до побелевших костяшек, и ждала, что будет дальше.
— Как тебя зовут? — снова прошептал голосок. В нем не было ни капли злобы, одно только детское любопытство.
Анна Петровна сглотнула сухой комок в горле.
— А-анна… Анна Петровна, — проскрипела она, сама не узнавая свой голос.
— Красивое имя, — одобрила девочка. — А я Лиза. Можно, я буду звать тебя тетя Аня?
Молчание. Анна Петровна пыталась хоть как-то переварить происходящее. Это что, сон? Или она совсем с ума сошла от своей тишины? Но все было чересчур настоящим: и липкий пот на лбу, и колючее одеяло, и этот тихий, ясный голосок из-под ее старой кровати.
— Почему… ты там? — наконец спросила она, собравшись с духом.
— Я всегда тут жила. Просто ты меня раньше не замечала.
Проснулась Анна Петровна совершенно разбитой, будто всю ночь вагоны разгружала. Голова тяжелая, чугунная. Первым делом, пересилив дрожь в коленках, сползла на пол и заглянула под кровать. Ну что там? Клубы пыли, старая коробка из-под сапог, которые она лет десять не носила, и больше ничего. Она кряхтя поднялась, подошла к окну. Солнце вовсю светило, играло зайчиками на хрустальных висюльках старой люстры. Ночной кошмар казался таким далеким и глупым. Ну конечно, приснилось.
День прошел как обычно. Поплелась в магазин за хлебом и молоком, сварила себе куриный суп, позвонила дочери в другой город. Но какая-то заноза в душе сидела и не отпускала. Каждый скрип половицы заставлял вздрагивать. Вечером, когда стемнело, она долго не решалась идти в спальню. Включила в гостиной телевизор на полную громкость, чтобы не было так тихо. Но глаза слипались, усталость брала свое.
Легла в постель, ночник в коридоре решила не выключать, так спокойнее. Долго ворочалась, вслушиваясь в каждый звук. Ничего. «Все, приснилось, и слава богу», — подумала Анна Петровна и уже начала засыпать.
— Тетя Аня, а почему ты сегодня плакала, когда с дочкой по телефону разговаривала?
Женщина вздрогнула так, что одеяло сползло на пол. Снова он, этот голосок. И в нем слышалось такое искреннее, детское сочувствие.
— Я не плакала, — зачем-то соврала она.
— Плакала, — так же тихо, но уверенно ответил голос. — Я слышала. Ты сказала, что очень скучаешь.
И тут страх куда-то ушел. Вместо него появилось странное, щемящее чувство. Ведь она и правда всплакнула после разговора. Дочка, как всегда, торопилась, тараторила о работе, о внуках, и Анна Петровна так остро почувствовала, как она одна на этом свете.
— А у тебя… у тебя мама есть? — спросила она в темноту.
— Есть, — после паузы ответила Лиза. — Она самая красивая на свете. Она обещала за мной прийти, но, наверное, где-то заблудилась.
Так и началось их странное соседство. Анна Петровна больше не боялась. Даже привыкла к ночным разговорам. Лиза рассказывала ей всякие детские пустяки: что ей нравятся мамины духи — те самые, что стояли на туалетном столике Анны Петровны, что у нее была красная атласная лента в косичке и что она обожает яблочные пироги.
— Моя мама пекла самые вкусные пироги, — однажды мечтательно прошептала Лиза. — С корицей.
На следующий день Анна Петровна, чего не делала уже много лет, достала с полки свою старую, потрепанную поваренную книгу и решила испечь шарлотку. Запах печеных яблок и корицы наполнил квартиру, выгоняя прочь застарелый запах пыли и одиночества. Вечером, прежде чем лечь спать, она отрезала небольшой кусочек пирога, положила на блюдечко, рядом поставила стакан молока и все это пристроила на полу у кровати.
— Это тебе, Лизонька, — тихо сказала она.
— Спасибо, тетя Аня, — донеслось из-под кровати. — Пахнет очень вкусно.
Утром, первым делом бросив взгляд на пол, она замерла. Блюдце было чистым. Стакан — пустым. Анна Петровна медленно опустилась на колени, коснулась пальцем фарфора. Холодный. Неужели?.. Губы сами собой дрогнули в какой-то чудной, растерянной улыбке. То ли она с ума сошла, то ли и правда в ее доме теперь живет кто-то еще.
Прошла еще неделя. Анна Петровна все пыталась выспросить у Лизы подробности ее жизни, чтобы хоть что-то понять. Но девочка помнила совсем немного. Свою комнату, «почти такую же, только с цветочками на обоях», большую немецкую куклу с фарфоровой головой и то, как она сильно кашляла.
— Мне было очень жарко, и мама все время прикладывала мне ко лбу мокрую тряпочку, — рассказывала она. — А потом стало очень-очень холодно. И я уснула. А когда проснулась, уже жила здесь, у тебя.
Тут-то Анну Петровну и осенило. Они с Павлом въехали в эту квартиру почти сорок лет назад. Дом-то старый, «сталинка». Сколько же народу тут перебывало, сколько всего эти стены видели…
На следующий день она поехала в районный архив. Пришлось долго распинаться перед строгой женщиной в очках, зачем ей понадобились домовые книги их дома за последние сто лет. Придумала что-то про историю своей семьи. Наконец, после долгих уговоров, ей вынесли несколько толстых, пыльных томов.
Она сидела, перелистывая ломкие страницы, вглядываясь в выцветшие имена людей, которых давно уж нет на свете. И нашла. Домовая книга за 1953 год. В списке жильцов их квартиры значилась семья Воронцовых: отец, мать и дочка — Елизавета, шести лет. А в следующей книге, за 54-й год, этой семьи уже не было. Напротив фамилии девочки стояла короткая карандашная пометка: «выбыла по причине смерти». И диагноз: скарлатина.
Анна Петровна сидела над этим пыльным томом, и слезы сами капали на пожелтевшую бумагу. Бедный ребенок. Умерла здесь, в этой самой квартире, может, даже в этой комнате. А родители, обезумевшие от горя, конечно, съехали. Оставили дух своей дочки в этих стенах.
Домой она вернулась сама не своя. Что теперь делать-то? Рассказать Лизе? Но как такое скажешь ребенку?
Вечером все-таки решилась.
— Лиза, — начала она как можно мягче, — я сегодня в архиве была. Я нашла запись про твою семью.
— Правда? — в голосе девочки послышалось такое живое любопытство. — Ты видела мою маму?
— Нет, милая моя. Я видела только ваши имена, записанные в старой-старой книге. Твои родители уехали из этой квартиры очень давно. Сразу после того, как ты… уснула насовсем.
Под кроватью стало тихо-тихо. Анна Петровна испугалась, что сболтнула лишнего, обидела ее.
— Они меня бросили? — наконец прошептал голосок, дрожа от слез.
— Нет, что ты, что ты! — замахала руками Анна Петровна, будто Лиза могла ее видеть. — Конечно, нет! Они тебя так любили! Просто… им было слишком больно оставаться здесь без тебя. Каждая вещь, каждый уголок им о тебе напоминал. Вот они и уехали. Понимаешь?
— Наверное, — тихо ответила Лиза. — Тетя Аня, а ты меня не бросишь?
— Никогда, — твердо сказала Анна Петровна. И поняла, что это самое главное обещание, которое она давала в своей жизни.
Она должна была помочь этой маленькой душе. Она ведь ждала свою маму, поэтому и не могла уйти.
— Лиза, а что твоя мама делала, когда укладывала тебя спать? — спросила Анна Петровна в одну из ночей.
— Она пела мне колыбельную, — ответила девочка. — Про серого волчка. Только в тот последний вечер она не допела до конца. Сказала, что споет, когда мне станет лучше. А мне лучше не стало.
У Анны Петровны сердце сжалось. Ну вот же оно. Неоконченное дело. Невыполненное обещание, которое держало маленькую душу в этом мире, между небом и землей.
Слов этой колыбельной она толком и не помнила. Пришлось опять ехать, на этот раз в детскую библиотеку. Нашла сборник старых песен, переписала слова на листочек. Весь день ходила по квартире и мурлыкала себе под нос, вспоминая мелодию из своего детства. Голос, конечно, уже не тот, старческий, дребезжащий, но она очень старалась.
Вечером она села на край кровати. Руки от волнения немного дрожали.
— Лизонька, — позвала она. — Я хочу спеть тебе колыбельную. Ту самую, мамину.
Она набрала в грудь побольше воздуха и запела. Тихо, сбиваясь, подглядывая в бумажку.
«Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю.
Придет серенький волчок,
Он ухватит за бочок...»
И пока она пела, ей вдруг показалось, что воздух в комнате стал теплее. Пропало это ощущение вечного холодка, который гулял по спальне даже с закрытыми окнами. Она допела до самого конца. И в наступившей тишине ей послышался легкий, благодарный вздох.
— Спасибо, тетя Аня, — прошептал голос Лизы. Но на этот раз он был не из-под кровати. Он звучал как будто отовсюду, как далекое эхо. — Теперь я могу идти. Мама меня там ждет.
И все. Тишина. Насовсем.
Анна Петровна сидела на кровати, и по щекам ее текли слезы. Но это были не горькие слезы одиночества. Это была светлая печаль. Она больше не слышала по ночам тихий шепот. Квартира снова стала тихой, но тишина эта была уже совсем другой. Спокойной, мирной.
На следующее утро она первым делом распахнула шторы настежь. Переставила свою герань на самый солнечный подоконник и решила, что сегодня же позвонит дочери и позовет их с внуками на выходные. И обязательно испечет большую шарлотку. С корицей. Жизнь продолжалась, и в ней больше не было места давящей пустоте. Ее заполнила память о маленькой девочке Лизе, ее невидимой соседке, которой она смогла подарить покой.
А случались ли в вашей жизни необъяснимые, загадочные события, которые в итоге принесли в вашу жизнь что-то светлое? Поделитесь своими историями в комментариях, очень интересно будет почитать.