Глава 14
Светлану Аркадьевну поспешно подключили к аппаратам жизнеобеспечения и контроля. Хирургическая бригада действовала слаженно, операция началась. Однако уже спустя несколько минут выяснилось, что никаких камней у жены замминистра нет. Не только тех, которые могли бы блокировать желчный проток, но вообще ни одного – ни в желчном пузыре, ни в самих протоках. Проверили в том числе мочевой пузырь и почки. Ни малейшего намёка на патологию.
Правда, ещё до начала операции об этом сообщило УЗИ-сканирование, но военврач Соболев, как человек, всегда предпочитавший полагаться не столько на технику, сколько на собственный опыт и интуицию, решил не доверять на сто процентов умной электронике. Он хотел убедиться во всём собственными глазами и руками, что, собственно, и сделал под одобрительные взгляды коллег – те понимали его осторожность и не сочли её излишней в данном случае, поскольку речь шла не о простом человеке, а об очень важном.
Дальнейшее исследование показало, что онкологии у Светланы Аркадьевны тоже не было – всё чисто. Никаких метастазов, опухолевых образований, отклонений от нормы. Организм женщины был здоров, насколько это можно было определить даже в условиях напряжённого хирургического вмешательства. Всё прекрасно, за исключением разве что ярко выраженного панкреатита, что подтвердилось анализом крови и УЗИ-исследованием.
Кончилось тем, что растерянные хирурги зашили место доступа, аккуратно обработали швы и отправили пациентку в палату под наблюдение, чтобы та отходила от общего наркоза. Теперь же участники операции переглядывались, не зная, как реагировать. Хирурги Соболев, Жигунов и Прошина хранили молчание, лишь изредка бросая друг на друга короткие, полные недоумения взгляды.
– Что это вообще было? – не выдержал и прошептал доктор Глухарёв, пока они выходили из операционной. – Человек ещё полчаса назад катался от боли, держась за живот, как будто внутри всё переворачивается, а теперь оказывается – практически здоров?
Ответа на его вопросы ни у кого не было, пришлось разойтись по рабочим местам и заняться другими пациентами. Но не прошло и часа после завершения этой странной «спасательной» миссии, которая больше напоминала медицинский казус, как в госпиталь пожаловала ещё одна колонна. На этот раз – более внушительная. Тяжёлые бронированные машины, плотное кольцо охраны, в которое входили не просто сотрудники ФСО, а полноценный отряд спецназа в боевой экипировке. Они быстро заняли ключевые позиции на территории госпиталя, полностью взяв его под свой контроль. Вскоре из чрева одной из машин в сопровождении двух адъютантов спешно выбрался Сергей Никитич Зубаревич – заместитель министра обороны.
Он отвечал за направления, далёкие от боевых действий: финансовые вопросы, логистику, материально-техническое обеспечение, закупки – словом, то, что обычно остаётся вне поля зрения общественности. Никто точно не знал, чем конкретно он занимается, потому что вся его работа происходила в тишине московского кабинета и была покрыта густой завесой секретности.
Из его официальной биографии следовало, что в армии он никогда не служил. За это его не любили офицеры, прошедшие путь от солдата или курсанта, но они тщательно скрывали своё пренебрежение. Для них он был «гражданским», который почему-то носит генеральские погоны и имеет право отдавать приказы. Но роптали молча, подчиняясь требованиям Устава, да и то поначалу только, а потом привыкли: если посадили его в это кресло, значит, так надо, а в армии приказы исполняют.
До того, как занять столь высокую должность, Зубаревич работал в различных коммерческих организациях – крупных банках, инвестиционных фондах, где зарекомендовал себя как компетентный финансист. Когда же он оказался в военном ведомстве, то, к удивлению многих, получил звание генерал-лейтенанта и с тех пор щеголял погонами, как будто родился в форме. Он не забывал надевать на китель орденские планки, хотя никто не мог понять, откуда у человека, не бывшего ни в одной горячей точке, взялись такие награды. Разумеется, узкий круг приближённых знал ответ, но эти люди хранили тайны своего шефа так же тщательно, как и он – государственные секреты.
Также было известно, что Сергей Никитич до того, как стать замминистром, прослыл, в общем, неплохим человеком. Типичный московский интеллигент, сын шестидесятников – воспитанный, культурный, с хорошим вкусом и чувством такта. Но стоило ему возвыситься, как его характер несколько изменился, и не в лучшую сторону. Генерал принялся гонять подчинённых «в хвост и в гриву», раздавать приказы направо и налево, – словом, почувствовал вкус власти. Его стали побаиваться, некоторые даже презирать, но по-прежнему вытягивались в струнку при виде начальника.
Они даже не догадывались, что Зубаревич так себя ведёт вовсе не потому, что забурел, зазнался, поймал звезду и не только на погоны. Он просто, как человек, не имевший никогда отношения к армии, решил, что именно так и нужно обращаться с новыми подчинёнными, иначе они перестанут слушаться. Это была вещь не такая уж и глупая, и следовало бы стать более гибким в обращении с офицерами и рядовыми, но Сергею Никитичу эмпатия была чужда. Ему казалось проще прикрикнуть, чем договориться. Проще приказать, чем объяснить.
Всё, что он прекрасно умел, – это считать деньги. В этом ему не было равных. Именно поэтому его и назначили на эту должность: в последнее время в этом направлении образовалось слишком много, как принято говорить, непростых моментов. Армия никогда не умела экономить деньги, а тут вдруг пришлось. Зубаревич справлялся, притом довольно хорошо.
Вот и сейчас он прибыл в штаб группировки для очередной проверки денежной составляющей – отчитывались ли части по закупкам, правильно ли оформлены документы, соответствуют ли цены реальным. Но всё это было отложено в сторону, когда ему передали экстренное сообщение: его супруге резко стало плохо, и охрана, не теряя времени, доставила её в прифронтовой госпиталь.
– Почему не в Москву?! – возмутился генерал-лейтенант, резко отодвигая стул и вставая из-за стола. – Какую помощь ей тут могут оказать? Да вы с ума сошли!
Он даже не стал дожидаться ответа, бросив совещание, и буквально помчался проведать супругу. Врачи переглянулись – понятно было, что ситуация принимает серьёзный оборот.
Пока его кортеж выдвигался к месту назначения, в госпитале начался второй раунд паники. Доктора по приказу Романцова, которого предупредили о выезде Зубаревича, собрались в процедурной и снова устроили консилиум. Теперь следовало придумать причины, по которым они всё-таки сделали операцию супруге замминистра, во время которой только руками развели, ничего не обнаружив.
– Выходит, порезали мы её совершенно напрасно, – произнёс задумчиво доктор Глухарёв, потирая подбородок. – Ох, прилетит нам за это всем и каждому в отдельности…
– Больше пули не дадут, дальше фронта не пошлют, – хмуро добавил Гардемарин, вспоминая старую армейскую поговорку, известную ещё со времён Великой Отечественной.
Но все понимали – это лишь шутка, чтобы немного разрядить обстановку. Реальность была куда жестче. Если до замминистра дойдёт правда, если начнётся проверка, то последствия будут серьёзными. Из армии попрут поганой метлой, без права на прощальные приветы. А когда позор дойдёт до тех мест, откуда они прибыли, то там максимум, на что можно будет рассчитывать – работать штатным врачом в районной поликлинике. И это ещё в лучшем случае. В худшем – могут лишить лицензии и запретить заниматься медициной вообще. Вот тогда точно вся жизнь под откос.
Когда услышали, как в госпиталь примчалась новая колонна бронетехники, сразу всё поняли: муж «прооперированной» пожаловал. Сейчас начнётся разбор полётов и выщипывание у виноватых перьев от макушки до хвоста.
– Что ж, – печально произнёс подполковник Романцов, чувствуя, как тяжесть ложится на плечи. – Пойду, покаюсь.
– Как замминистра зовут? – неожиданно спросил хирург Соболев.
– Сергей Никитич Зубаревич, а что? – поинтересовался Олег Иванович.
– Вот что, – решительно произнёс Дмитрий. – Я эту кашу заварил, мне её и расхлёбывать.
– Да, но я… – начал было подполковник, но был прерван.
– Олег Иванович, я вас уважаю, но в данном случае это моя ответственность! – чётко произнёс Соболев, голос его не дрогнул. – Не нужно за нас идти на Голгофу. Это я дал команду начать операцию, исходя из данных УЗИ и своих выводов. Я ошибся. И должен отвечать за это, – сказав это, он не дал никому рта раскрыть, быстро поправил халат, и решительно, словно в бой собрался, направился навстречу судьбе.
Дмитрий, едва оказавшись в длинном и непривычно пустом теперь коридоре, почувствовал, как внутри всё напряглось. Он всегда считал себя человеком уверенным, но сейчас в животе будто свернулась холодная пружина. Шаги эхом отдавались в стенах, словно он не по госпиталю шёл, а по коридору, в конце которого дверь с табличкой «Трибунал».
Через пару секунд с другой стороны коридора показался некий человек. Невысокого роста, плотный, в камуфлированной одежде и с выражением лица, будто он уже знает всё и готов вынести приговор. Это был замминистра. Зубаревич стремительно зашагал навстречу, и когда заметил врача, впился в него взглядом, будто хотел прочесть мысли.
В сознании Соболева, который никогда не считал себя человеком из робкого десятка, взметнулась всполохами паника. Он растерялся, потому что ситуация казалась ему слишком… странной. За всю врачебную практику такого с ним не случалось.
Они сближались. Хирург шёл неспешно, словно приближался к заминированному участку, а человек напротив, за которым в коридор сразу ввалились ещё несколько сотрудников охраны, ускорил шаг. Дмитрий лихорадочно думал: «Что ему сказать, если мне сказать совсем нечего?!»
Расстояние между ними неумолимо сокращалось. Увидев врача, Зубаревич не просто так зацепился за него взглядом. Он шёл и уже продумывал, о чём будет спрашивать, и что услышит в ответ. Если со Светой всё очень плохо, то её потребуется срочно отправлять самолётом в Москву, а значит, следует приказать организовать вертолёт, и чтобы ПВО обеспечило безопасное воздушное пространство – ни один дрон не должен подняться в воздух, пока она в пути.
Свою жену Сергей Никитич, несмотря на тридцать два года совместной жизни, по-прежнему любил – глубоко, искренне, как в юности. Они познакомились в школьные годы, на танцах, которые тогда проводили в спортивном зале школы. Он учился в десятом классе, высоковатый, немного угловатый, со склонностью к рефлексии и постоянным ощущением, что он не такой, как все. Успех у девушек был минимальный – чаще его игнорировали, чем замечали. Вот и в тот вечер, придя на дискотеку, он планировал просто постоять в сторонке, послушать школьный ансамбль и уйти домой – там его ждали уроки и мысли о будущем.
Но всё изменилось, когда он увидел её.
Она была блондинкой с голубыми глазами, волосы сверкали в луче прожектора, будто сотканные из золотых нитей. Она двигалась легко, словно порхала. Внутри у Сергея стало тепло, потом холодно, затем снова горячо. Он не помнил, как подошёл. Сказал что-то невнятное, кажется, запнулся, но всё же пригласил на танец. И она согласилась. Парень не отпускал новую знакомую (при этом думая, почему до сих пор не видел, они же в одной школе учатся!) до самого конца вечера, а потом, собрав всю храбрость, проводил домой.
Именно с того дня началось их «мы».
Они дружили, пока Сергей не окончил школу и не поступил на экономическое отделение университета. А когда Светлана получила свой аттестат зрелости, они вместе пошли к родителям и признались: хотят быть мужем и женой. Предки возмутились – ей ведь нужно учиться! Что, если дети пойдут? Как они выживут? Но Зубаревич дал слово: пока жена не получит диплом, никаких детей. Обещание он сдержал – первый ребёнок, девочка, появилась спустя полгода после окончания молодой мамочкой института. Ну… чуть-чуть слукавил. Так бывает. Маленькая ложь ради большой любви.
Теперь, спустя десятилетия, Сергей Никитич боялся только одного – услышать, что женщина всей его жизни умирает. Мысль о том, чтобы остаться без неё, была страшнее всего на свете.
Когда дистанция между доктором Соболевым и генерал-лейтенантом Зубаревичем сократилась до критического минимума, и дальше молчать было просто нельзя, Дмитрий резко остановился, принял стойку смирно и отрапортовал:
– Товарищ заместитель министра обороны Российской Федерации, рака нет!
Генерал тоже застыл, широкими глазами таращась на хирурга.
– Повторите? – тихо попросил он.
– Онкология исключена! – сказал военврач.
Последовавшая за этим реакция высокопоставленного военного чиновника поразила Соболева. Сергей Никитич неожиданно подпрыгнул, как мальчишка, которому сообщили, что на день рождения ему подарят новенький мощный компьютер. Лицо замминистра, прежде хмурое и озабоченное, что грозило подчинённым немалыми проблемами, вдруг расплылось в широкой радостной улыбке. Казалось, что он вот-вот бросится к Соболеву и примется тискать. Но генерал-лейтенант достаточно быстро взял себя в руки.
– Я хочу побеседовать с бригадой, которая делала операцию, – сказал он, стараясь вернуть голосу официальный тон.
– Разумеется, прошу сюда, – ответил Дмитрий и повёл Зубаревича в комнату для совещаний.
Единственный человек, который в такой непростой ситуации смог объяснить замминистра, что же всё-таки случилось с его женой, оказался сам доктор Соболев, поскольку остальные были слишком взволнованы. Он и на этот раз взял на себя ответственность, рассказав, что у Светланы Аркадьевны диагностирован хронический панкреатит, приступ которого и случился.
– Это серьёзно? – поинтересовался Сергей Никитич, сжав пальцы в кулаки.
– Я не терапевт и не гастроэнтеролог, – ответил Дмитрий, – но знаю, что если правильно питаться, соблюдать диету и не употреблять жирного, острого и солёного, то с этим заболеванием можно жить до глубокой старости. Человеческий организм имеет свойство самовосстанавливаться.
Слова врача повисли в воздухе. Зубаревич задумчиво кивнул, опустил взгляд на свои руки, которые уже почти перестали мелко дрожать от волнения, затем снова посмотрел на Соболева. В его глазах не было прежнего напряжения. Только облегчение. Огромное, почти физическое.
– Хорошо, – произнёс он наконец. – Благодарю за профессионализм. За то, что вы не упустили возможность проверить всё до конца.
Дмитрий хотел было сказать что-то в ответ, но не нашёл слов. Он чувствовал, как напряжение, которое держало его последние два часа, начинает понемногу спадать. Возможно, им действительно повезло.
Когда обсуждать больше было нечего, Зубаревич поднялся, одёрнул китель и, осмотрев медиков, снова поблагодарил за хорошую работу. Ни одного намёка на недовольство, ни единого вопроса о необоснованной операции. Просто благодарность. И он поспешил к жене – теперь уже не как высокий чиновник, а как мужчина которому дорога жизнь единственной женщины, которую он когда-либо любил.
Ещё сорок минут спустя обе колонны, слившись в одну, покинули пределы прифронтового госпиталя. Чета Зубаревичей уехала, и сразу после этого в коридоры хирургического корпуса снова вернулась привычная суета и шум.
Глядя на оседающие клубы дорожной пыли, Олег Иванович размашисто перекрестился. Страшная гроза миновала. Можно было жить дальше. Главное, что замминистра во время кратковременного пребывания в госпитале случайно не узнал о том, как рядовой Раскольников едва не расстрелял начфина Кнурова – между прочим, подчинённого генерал-лейтенанта. Сергей Никитич наверняка бы встал на защиту «своего человека», и тогда пиши пропало. Пока же у Романцова оставалась хрупкая надежда как-то помочь проявившему излишнюю горячность парню.
***
– Элли, я хочу тебе кое в чём признаться, – Матильда Яновна входит в мой кабинет с виноватым лицом. Мне такое её поведение кажется странным. Что-то не припомню, чтобы доктор Туггут испытывала сильные угрызения совести. Даже если по работе у неё случались промахи, – у кого их не бывает, – она сохраняла невозмутимый вид, оставаясь человеком самоуверенным.
– Слушаю вас внимательно, – автоматически перехожу на «вы», хотя мы давно уже договорились на «ты». Просто мне кажется, что ситуация особенная. Или я не права?
Матильда Яновна садится напротив, а дальше я слышу такое, отчего у меня холодок бежит по спине и начинает покалывать кончики пальцев. Она рассказывает, как некоторое время назад ей позвонил некий тип и стал шантажировать. Поводом было то, что ему известно, как много лет назад доктор Туггут, став любовницей прокурора Пулькина, получила благодаря его незаконным стараниям однокомнатную квартиру: жилище довольно жестоким способом отняли у старушки-блокадницы, ветерана тыла, а саму бывшую хозяйку отправили на принудительное психиатрическое лечение, которого она не вынесла.
Собеседница говорит, что ничего об этом не знала, в курсе был только сам Пулькин, но поделиться информацией не спешил, прекрасно понимая, как Матильда отнесётся к этому безобразию. Она много лет жила, ничего не ведая, они давно расстались, и вот вдруг тот внезапный телефонный звонок заставил её оживить в памяти те далёкие события. Более того: шантажист с ней встретился и потребовал, чтобы доктор Туггут сообщила ему много важной, рабочей и личной, информации обо мне, включая карточки пациентов за последние несколько месяцев.
Затем Матильда Яновна говорит, что не выдержала и всё рассказала мужу, тот обещал принять меры.
– Элли, я прошу у тебя прощения за предательство, – произносит она наконец виноватым голосом.
– В смысле? – поднимаю брови. – Вы разве что-то передали шантажисту?
– Ничего. Но важен факт, что согласилась это сделать.
Некоторое время молчу, подбирая слова. Потом говорю:
– Вы не виноваты. Когда у виска пистолет, поневоле станешь сговорчивым. Вам пригрозили тем, что разрушат ваш брак, которым вы очень дорожите. Не знаю, как бы сама поступила на вашем месте, но полагаю, что если бы кто-то сделал подобное, скажем, в отношении моей Олюшки… – я озадаченно качаю головой.
Матильда Яновна молчит, глядя куда-то в сторону.
– С вами у него ничего не вышло, значит, он нанесёт новый удар, – произношу задумчиво.
Доктор Туггут не отвечает. Да и что она может сказать?
– Странно, – произношу негромко. – Сам прокурор Пулькин в могиле. Его сын – чокнутый мажор – тоже. Истеричка жена вместе с ними. Кто же тогда может мстить мне с этой стороны?
– Может, какой-нибудь родственник Пулькина, о котором ты ничего не знаешь? – спрашивает Матильда Яновна.
Пожимаю плечами. Потом благодарю её за искренность, ещё раз утверждаю, что не держу на неё зла, и отпускаю с миром. Пусть не волнуется. Это когда-то, а теперь уже кажется, будто в прошлой жизни, мы с ней были соперниками. Точнее, она меня так воспринимала, даже считала своим врагом. Строила козни, мешала работать. Но это всё давно в прошлом, и после замужества за генералом Боровиковым Матильда Яновна стала другим человеком.
Это хорошо, только… почему на сердце всё равно так тревожно?
Внезапно в кабинет врывается Званцева. На глазах – слёзы. Я вздрагиваю и резко вскакиваю, уже готовая предположить самое страшное: несчастный случай, ошибка в анализах, очередная семейная драма или, не дай бог, ещё один летальный исход!
– Маша, что случилось?! – спрашиваю, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.
Но вместо ответа кабинет оглашает громкий, заразительный смех подруги. Она стоит посреди комнаты, вытирает слёзы и хохочет так, будто только что услышала лучший стендап всей своей жизни.
Оказывается, это слёзы не горя, а веселья. И хотя я всё ещё в замешательстве, невольно улыбаюсь. После всего пережитого мне тоже хочется радоваться. К тому же Маша действительно давно забыла, что такое настоящий смех. Она пережила страшную драму. Время последних месяцев было слишком тяжёлым для всех нас, и любое проявление лёгкости воспринимается почти как чудо.
– Маша, поделишься или будешь дальше ржать? – спрашиваю, потому что просто смотреть на смеющегося человека, не понимая, в чём дело, – это как есть любимое мороженое с заложенным носом. Никакого удовольствия!
– Ой, Элли! – наконец выдавливает она сквозь остатки истерического смеха, утирает влагу с глаз и опускается на стул, будто после марафона. – Десять минут назад ко мне поступает пациентка. Девочка, 16 лет. Привела её мама с требованием проверить, всё ли у неё дочери в порядке «там».
– Там? – переспрашиваю я.
– Ну да! – продолжает Маша, разгорячившись. – Естественно, у нас тут отделение неотложной помощи, потому отправляю их в поликлинику, где и должны заниматься такими вопросами. Но нет – мама не уходит. Говорит: если вы сейчас же не поможете моей дочери, я на вас в прокуратуру жалобу напишу.
«Ладно, – думаю, – может, в самом деле что-то серозное».
– Что случилось? Где болит? – пытаюсь я разобраться, обращаясь к девочке. Та краснеет, как варёный рак, и нервно оглядывается на маму, будто ждёт, что та вот-вот закроет ей рот ладонью. Сразу понимаю: разговора при матери не будет. Прошу её покинуть помещение. Она отказывается – мол, ребёнок несовершеннолетний, она имеет право присутствовать и всё такое. Я напираю на врачебную тайну. Немного давления, и мамаша уходит, недовольно фыркая и бормоча что-то про «всё равно буду жаловаться».
Поворачиваюсь к девочке, беру карту, начинаю заполнять, задаю стандартные вопросы. С каждым словом цвет её лица меняется от бордового до белого, потом до зеленовато-бледного – как будто я не врач, а экзорцист. И вот, в какой-то момент, решаю перейти к главному:
– Вы живёте половой жизнью?
Девушка распахивает глаза и возмущённо выпаливает :
– Нет!
Я, естественно, обращаю внимание на такую реакцию и потому уточняю:
– Уверены?
– Да не живу я! – уже чуть громче и с ноткой отчаяния повторяет она. Потом вдруг опускает глаза, вздыхает и, как будто вспомнив что-то очень приятное, тихонько произносит:
– Так… поживаю…
Мы с Машей сначала замираем. Потом смотрим друг на друга. И взрываемся смехом. «Поживаю». А что? Звучит загадочно. Поэтично.
– И всё-таки что у неё? – спрашиваю я, когда мы обе немного успокаиваемся, но всё ещё всхлипываем от смеха.
– Да ничего особенного. Мамаша решила, будто её дитя беременное. Вот и притащила убедиться. Когда поняла, что тревога была ложной, схватила дочь за руку и ускакала, даже не попрощалась.
– Боже, – говорю я, качая головой. – Это что, теперь мода такая? Диагностировать беременность по интуиции?
– Не знаю, – отвечает Маша, всё ещё улыбаясь.
– Ладно, – говорю я. – Главное, что девочка здорова.
Доктор Званцева подмигивает мне и уходит. Смотрю ей вслед и думаю: «У неё правда всё хорошо? Или это нервное? Она смеялась так легко, почти беззаботно – слишком легко для того, кто последние полгода жил на кофе, успокоительном и надежде, что завтра будет чуть лучше». Эта мысль не покидает меня ни через десять минут, ни через час. Почему она так радуется? Точнее, чему? Может, ей просто нужно было разрядиться после напряжённого дня? Или вдруг…
– Нет, глупости, – шепчу я себе, но уже поздно. Подозрения слишком тревожат, чтобы их задавить силой воли.
Нахожу время, чтобы найти подругу, отвожу её в сторонку, стараясь не привлекать внимания медсестёр, чтобы у тех не было повода начать любопытничать.
– Маша, – говорю, стараясь сохранить лёгкость в голосе, хотя внутри уже звенит тревога, – ты… беременна?
Она резко останавливается и смотрит на меня широко раскрытыми глазами:
– С чего ты это взяла? – спрашивает, явно потрясённая вопросом.
– Ну… – пытаюсь я оправдаться, – в общем, просто показалось… Мы же совсем недавно обсуждали весёлую историю с пациенткой, и ты смеялась так… как будто тебе стало легче. Как будто вспомнила что-то хорошее. Я подумала… ну, мало ли…
Доктор Званцева молчит. Потом опускает взгляд. Потом снова смотрит на меня, и в её глазах вспыхивает что-то такое, от чего у меня холодеет внутри.
– Просто потому, что мы обсуждали подозрение на беременность пациентки, ты решила, что я должна быть в положении? – спрашивает, и в голосе нет злости, только усталость. Такая глубокая, что хочется закрыть рот ладонью и больше никогда ничего не спрашивать.
– Машенька, прости, что лезу не в своё дело, – говорю, чувствуя, как краснею. – Просто мне бы очень хотелось, чтобы ты… испытала радость материнства.
Слова вылетают из меня, и сразу становится понятно – они звучат, как глупое клише, как фраза из женского журнала, где советуют «верить в чудо». Лучшая подруга ничего не говорит. Только коротко кивает и, не закончив свои дела, отворачивается и уходит.
И вот стою я посреди коридора, как недалекая девица, и чувствую себя так, словно вместо комплимента сказала кому-то: «А ты поправилась!» Вот же блин, зачем только спросила! Потом целый час хожу по этажу, проверяю пациентов, раздаю поручения, контролирую работу, но мысли только и крутятся вокруг Маши.
Через пару часов вижу её в столовой. Она пьёт кофе, смотрит в окно. Я подхожу, молча ставлю свой поднос рядом. Подруга не отталкивает меня, а значит прощает.
– Извини, – говорю первая. – Не хотела давить. Просто… мне очень хочется, чтобы у тебя всё было хорошо.
Она долго молчит, потом тихо говорит:
– Когда-нибудь будет.