Анна стояла в прихожей с чемоданом, глядя на завал из старых газет, пустых банок и коробок, который когда-то был её домом. Едкий запах затхлости и гнили бил в нос. Под ногами хрустели обрывки бумаги.
— Папа, ну посмотри вокруг! — голос её дрожал от сдерживаемого отчаяния. — Здесь же невозможно жить!
Виктор Петрович выглянул из-за стены коробок, седая борода всклокочена, глаза воспаленные.
— А кто тебя заставляет? Уходи, коли не нравится!
— Как уходи? Это же моя квартира! Мама оставила её мне!
— Твоя, говоришь? — он засмеялся горько. — А кто тут сорок лет живёт? Кто каждый день пыль вытирает?
Анна оглянулась на "пыль" — слой грязи в палец толщиной покрывал всё видимое пространство. Она достала телефон, набрала номер брата.
— Миша, я больше не могу. Я сегодня уезжаю.
— И правильно делаешь, — голос Михаила звучал равнодушно. — Что ты там зачахнешь?
— Но папа... Понимаешь, скорую даже не вызвать. Они до кровати не доберутся.
— Аня, не груз меня своими проблемами. У меня своих хватает. Детей кормить надо.
— Миша, это же твой отец!
— Мой отец умер, когда превратился в помойщика. Не мешай мне работать.
Гудки в трубке. Анна сжала кулаки, глядя на отца, который уже скрылся за своими сокровищами.
— Папа, я не могу больше. Я снимаю квартиру, переезжаю.
— Вали, вали! — крикнул он из глубины завалов. — Мне без тебя лучше будет! Не будешь на мозги капать!
Анна подняла чемодан. В последний раз оглянулась на то, что когда-то было её домом. На стене еще висела фотография — счастливая семья на фоне этой же квартиры, только чистой, уютной. Маме еще было тогда хорошо.
— Если что случится, звони, — прошептала она и вышла.
Съемная однокомнатная квартира на окраине города встретила Анну стерильной чистотой. Белые стены, минимум мебели, всё на своих местах. Она села на диван и закрыла глаза.
Пять лет назад всё было по-другому. Мама только умерла, папа горевал. Анна приехала на неделю, чтобы помочь разобрать вещи.
— Папа, мамино платье зачем хранить? Оно же совсем изношенное.
— Не трогай! — рявкнул тогда Виктор. — Это всё, что у меня от неё осталось.
Понятно, горе. Но потом появились газеты.
— Папа, это же старые газеты за прошлый год.
— А вдруг пригодятся? Там же полезная информация.
Потом банки.
— Зачем тебе столько банок?
— Огурцы солить буду. Вот увидишь, лето — и пригодятся.
Лето прошло. Огурцы не солили. Банки остались. А к ним прибавились коробки, пакеты, старая одежда, сломанная техника.
— Папа, телевизор же не работает!
— Починю как-нибудь. Руки дойдут.
Каждый приезд превращался в скандал. Анна убирала, отец кричал, что она выбрасывает нужные вещи. Спал он уже не в кровати — она была завалена хламом — а в кресле, среди коробок.
Телефон прервал воспоминания. Звонила Надежда Ивановна, соседка.
— Анечка, как дела? Как отец? Давно тебя не видно было!
— Нормально, наверное. Я переехала, Надежда Ивановна.
— Совсем?
— Совсем. Жить там невозможно.
— Понимаю, милая. Только я волнуюсь за него. Он же стареет. А если что случится?
— Если что случится, звоните мне. Я буду приезжать.
— Хорошо. Но ты не сердись на меня, может, службы какие вызвать? Санитарные?
Анна вздохнула.
— Пробовала. Говорят, человек имеет право жить как хочет. Пока он не буйствует и соседям не мешает, никто вмешиваться не будет.
— Ох, времена какие. Раньше участковый пришёл бы, поговорил.
— Участковый тоже пришёл. Посмотрел и сказал: "Проблемы в семье решайте сами".
После разговора с Надеждой Ивановной Анна чувствовала себя предательницей. Но что делать? Она пыталась. Три года боролась, убирала, просила, умоляла. Отец только злился сильнее.
— Это мой дом! — кричал он. — Я здесь хозяин! Не нравится — уходи!
И она ушла.
***
Звонок раздался в два часа ночи. Анна проснулась от резкого трезвона, сердце колотилось.
— Анечка! — голос Надежды Ивановны дрожал от паники. — Там что-то с твоим отцом! Стонет за стеной, кричит!
Анна вскочила с кровати.
— Что кричит?
— Не разберу! Аня, мне страшно!
— Вызывайте скорую! Я еду!
— Уже вызвала! Они говорят, едут!
Анна оделась за минуту, выбежала на улицу. Такси ехало к ней бесконечно долго… Полчаса до дома отца — как вечность.
Возле подъезда стояла машина скорой помощи. Надежда Ивановна встретила её на лестничной площадке, в халате, растрепанная.
— Анечка, они не могут носилки занести! Говорят, вещи не дают дверь открыть полностью!
В дверном проеме толпились врачи — молодая девушка в белом халате и пожилой мужчина с чемоданчиком.
— Вы дочь? — спросила девушка. — Мы не можем пройти в квартиру. Там завалы по потолок. Нужно расчищать проход.
— Сколько времени это займёт?
— Несколько часов, минимум. А больному нужна помощь сейчас.
— Но как же...
— Есть вариант. Вы можете снять дверь с петель.
Анна посмотрела на дверь квартиры. Слышались стоны отца, он что-то кричал.
— Хорошо. Сейчас экстренно вызовем специалиста.
Через час отца увезли в больницу. Инфаркт, но не обширный. Врачи сказали — если бы опоздали ещё на полчаса, могло быть поздно.
Анна стояла среди разбросанного хлама и плакала. Кругом валялись коробки, банки, газеты. Смрад стоял такой, что дышать было трудно.
Телефон зазвонил. Михаил.
— Ну что там? Живой?
— Живой. Инфаркт.
— Значит, в больнице будет?
— Пока да.
— Слушай, а что с квартирой? Может, пока его нет, уберём весь этот хлам?
— Миша, если ты сейчас не приедешь и не поможешь принять решение, я тебя больше братом не считаю!
— Какое решение?
— Он не может больше жить один! Понимаешь? Если я не буду контролировать ситуацию, он умрёт!
Молчание в трубке.
— Аня, он взрослый человек. Если хочет жить в помойке — его право.
— Его право? А моя совесть? Михаил, это наш отец!
— Наш отец умер, когда решил, что банки важнее детей.
— Но мы не можем его бросить!
— Можем. И должны. Аня, у тебя есть своя жизнь. Живи её.
***
Три дня Анна металась между больницей и квартирой. Отец приходил в себя, но на разговоры не шёл.
— Это ты виновата, — говорил он, отворачиваясь. — Накликала беду.
— Папа, ты чуть не умер!
— Лучше бы умер.
— Потому что я тебя люблю.
— Любишь? Двери вынесли в собственной квартире. Хорошая любовь.
На четвёртый день Анна записалась на приём к психиатру. Доктор выслушала её спокойно.
— Понимаете, ваш отец болен. Это называется патологическое накопительство. Без лечения он будет собирать хлам снова.
— Можно его вылечить?
— Можно. Но он должен этого хотеть. А если не хочет?
— Тогда есть вариант принудительного лечения. Но для этого нужно признать его недееспособным.
— Это... это же лишить его свободы.
— Либо свободы, либо жизни. Третьего не дано.
Анна подписала документы на следующий день. Отца перевели в психиатрическую больницу на принудительное лечение. Он кричал, что дочь его предала, что она хуже чужой.
— Ты меня похоронила заживо! — выкрикнул он, когда её уводили из палаты. — Я тебя проклинаю!
***
Месяц спустя Анна стояла в убранной квартире. Бригада клининговой службы вывезла восемь грузовиков хлама. Квартира преобразилась — стены, пол, потолок, мебель. Всё было чистым, как когда-то.
Риелтор ходил по комнатам, что-то записывал в блокнот.
— Хорошая квартира, — сказал он. — Продадим быстро.
— Хорошо.
— Только почему продаёте? Жить негде?
— Есть где. Просто... слишком много воспоминаний.
Среди вещей, которые Анна оставила себе, была та самая фотография — счастливая семья. Мама, папа, она сама и Миша. Все улыбались.
Телефон зазвонил. Отец. Первый раз за месяц.
— Аня?
— Да, папа.
— Врач сказал, что ты квартиру продаёшь.
— Да.
— Почему?
— Потому что тебе нужно лечиться. А мне нужно жить.
— Понимаю. Я... я не злюсь больше.
— Правда?
— Правда. Врач объяснил, что со мной было. Я болел, да? Серьёзно болел.
— Да, папа. Болел.
— Значит, ты меня спасла.
— Наверное.
— Прости меня, дочка. Я не хотел тебя обидеть.
— Я знаю, папа.
— Приедешь навестить?
— Приеду. Обязательно приеду.
Анна повесила трубку и посмотрела на фотографию. Семья всё ещё улыбалась, но теперь она знала цену этих улыбок.
Надежда Ивановна постучала в дверь.
— Анечка, как дела? Говорят, квартиру продаёшь?
— Да.
— А отец как?
— Лечится. Говорит, что лучше себя чувствует.
— Ну и хорошо. Тяжело тебе было решиться, наверное.
— Тяжело.
— Но правильно. Иначе бы похоронила его в этом хламе.
— Надежда Ивановна, а вы не думаете, что я его предала?
Пожилая женщина посмотрела на неё внимательно.
— Думаю, что любовь иногда выглядит как предательство. Но это всё равно любовь.
Анна кивнула и закрыла дверь квартиры в последний раз. На площадке пахло свежей краской и надеждой. Она знала, что сделала правильно, но знала и то, что шрамы от этого выбора останутся навсегда.
Любовь — это не только тепло и забота. Иногда любовь — это жестокость во имя спасения. И самое страшное, что те, кого спасаешь, не всегда это понимают.
Но выбора не было. Между хламом и свободой, между болезнью и жизнью, между ложным покоем и настоящей любовью — выбор всегда очевиден.
Даже когда он разрывает сердце.