Глава 11
На следующий день вечером после того памятного разговора в палате травматологического отделения я еду в гости к Варваре Алексеевне Горемыкиной. Всё это время, в перерывах между оказанием помощи пациентам, я постоянно думала о том, что же случилось с Изабеллой Арнольдовной. Такое тяжелое, что она даже мне никогда об этом не рассказывала, хотя, мне кажется, между нами вообще в какой-то момент не осталось ни одного секрета. Но, видимо, всё-таки у великой актрисы было их несколько, и она предпочла унести их с собой в могилу. Так бы и получилось, если бы мне на жизненном пути совершенно случайно не попалась Варвара Алексеевна. Копельсон-Дворжецкая никогда о неё не упоминала, ни единым словом, и это было… странно. «Хотя что тут странного? – подумала я. – Видимо, она сделала так нарочно, чтобы не пробуждать мой интерес к человеку, который знает гораздо больше меня».
Горемыкина встречает вместе с правнучкой, и буквально с порога я ощущаю аромат свежеиспечённого пирога. Когда меня проводят в гостиную, выясняется, что угадала – на столе стоит и пышет жаром румяный, с корочкой, мясной пирог. Запах от него такой вкусный, что я поневоле сглатываю, Варвара Алексеевна это замечает и тихонько смеётся, приглашая к столу.
Правнучка, которую зовут Лена, ухаживает за нами, наливая в фарфоровые чашки чай, и он оказывается необычным – чёрным, но с добавкой душистой мяты. Всё это погружает меня в атмосферу, которая когда-то бывала в доме Изабеллы Арнольдовны. Не слишком часто, поскольку Народная артистка СССР предпочитала коньяк и тёмный шоколад, а также кофе и сигареты, а всё остальное насмешливо называла «буржуйскими замашками» и добавляла: «Я не хочу привыкать к тому, чего может в один день не стать в голодные времена». Тогда мне очень хотелось пошутить в ответ: «Можно подумать, в блокаду у вас было то, к чему вы так привыкли». Однажды даже раскрыла рот, чтобы поделиться своим замечанием, Изабелла Арнольдовна предугадала мой выпад и парировала:
– Не бойся, Элли. Запасов всего, что мне нравится, в этой квартире хватит лет на пять, а больше я не протяну.
Мы кушаем пирог с мясом и капустой, – вернее, этим занимаемся только я и совсем немного правнучка Горемыкиной, поскольку сама старушка просто пьёт чай, – она худенькая, предпочитает не поправляться. Хотя мне кажется, ей бы не мешало, уж очень худа. Но, как говорится, лишний вес потому так и называется, что не нужен.
Говорим о разном. Правнучка делится впечатлениями от занятий, – она студентка знаменитой на весь мир академии Русского балета имени А.Я. Вагановой, – буквально взахлёб рассказывая о том, как к ним на урок приходил сам ректор Николай Максимович Цискаридзе. Не просто так сидел, а внимательно наблюдал за учениками, кого-то поправил, кому-то дал дельный совет. Словом, поучаствовал в педагогическом процессе, потом ушёл.
Когда я съела свой кусок, Лена – кусочек (балеринам быть пухлыми нельзя), то девушка устремляется в свою комнату, мы с Горемыкиной остаёмся вдвоём. Она, прислушавшись, не возвращается ли правнучка, быстро идёт к кухонному шкафу, открывает его и достаёт откуда-то из глубины бутылочку красного вина. Она уже открыта, и старушка резво разливает напиток по бокалам.
– Ну, как говорил мой Аполлинарий, вздрогнули.
Мы чокаемся, по комнате распространяется мелодичный хрустальный звон, и Варвара Алексеевна продолжает свой рассказ.
– Три дня пролежала Изабелла в больнице. Всё это время я навещала её, но ни слова о ночном происшествии выудить не смогла. Она если что решила, танком было не сдвинуть. Потом её выписали, мы сели на «Красную стрелу» и поехали обратно в Ленинград. Когда отъехали от вокзала, Белла попросила проводницу принести нам бутылку коньяка и шоколадку. От этих слов я замерла, но тоже не стала спрашивать. Ждала, пока сама захочет рассказать.
Изабелла выпила одну рюмку, вторую, третью… Я ждала, что она немного опьянеет, но ее устремлённый в заоконные дали взгляд оставался трезвым, как стёклышко. В какой-то момент она заговорила, и я уже слушала, не перебивая. Это оказалась очень драматичная, хотя и в какой-то степени до ужаса банальная история. Той ночью Белла вышла из «Украины» и направилась к набережной Тараса Шевченко. Двинулась налево, в сторону Дорогомиловского моста. Там ей навстречу откуда-то вышли трое мужчин. Стали приставать. Девушка, давайте познакомимся, а как вас зовут, куда вы такая красивая поздно ночью и всё такое.
Ты же знаешь Беллу, – она никогда никого не боялась. Вот и в этот раз прямым текстом послала этих хамов в пешее путешествие… куда подальше. Но не ожидала, что те окажутся на всю голову больными. Они схватили её, заткнули рот и потащили в ближайшую подворотню.
– Так они Изабеллу Арнольдовну… – проговорила я шёпотом.
– Нет, до этого не дошло. Потому что когда один предпринял попытку, она встала и, гордо глядя ему в лицо, бросила: «Ну, давай, покажи, какой ты мужчина!» и даже сама начала снимать пальто. Те опешили от такого, а потом вдруг кинулись её бить. Повалили на асфальт и ногами… – Варвара Алексеевна тяжело вздохнула, нелегко давались ей эти воспоминания. – В общем, там и бросили, ограбив. Украли кошелёк и все украшения – серёжки, два колечка и даже тонкую цепочку с крестиком, который она носила, скрывая от всех, – комсомолка всё-таки. Потом её нашёл какой-то случайный прохожий, вызвал милицию и «Скорую помощь».
– Нашли этих… – я произношу не слишком приличное слово, но точнее не скажешь.
– Если ты про милицию, то нет. Да где их искать-то? Москва большая. К тому же Изабелла даже заявление писать не стала.
– Почему? – изумляюсь я.
– Потому что её ребёночка было к жизни не вернуть. Её так сильно побили, что случился выкидыш. Возникло сильное внутреннее кровотечение, и потом, когда Изабелла пришла в себя и спросила, что с ней, хирург-гинеколог сказал честно: «Матерью вы никогда не станете, простите…»
У меня слёзы наворачиваются на глаза. Господи, как же становится жалко Изабеллу Арнольдовну! Она так и не испытала счастья материнства, и всё из-за каких-то… Кулаки сжимаются от желания отомстить им, но всё в далёком прошлом, эти нелюди давно уже в могилах лежат, и никто к ним не приходит добрым словом помянуть – не заслужили.
Варвара Алексеевна некоторое время молчит, вспоминая, видимо, события далёкой давности.
– Знаешь, Изабелла попросила меня однажды никому об этом никогда не рассказывать…
– О чём?
– О том, что было дальше.
– А что-то было?!
– Да. Так вот, я полагаю, что могу больше не держать это обещание. Изабеллы с нами нет, а тебя она, насколько мне известно, считала родной. Так что… хочешь узнать?
– Конечно! – с горячностью восклицаю я.
– Хорошо, слушай. Но… дай слово больше никому, ладно? Не хочу, чтобы потом про великую Народную артистку СССР какой-нибудь ледащий блогер стал всякие гадости сочинять.
– Даю слово.
Варвара Алексеевна делает ещё небольшой глоток вина.
– Однажды Изабелла очень помогла нашей стране. Участвовала в операции по предотвращению вывоза за рубеж крупной партии украденных на месторождении алмазов. О, то была целая детективная история! Причём довольно опасная – нити от рядовых исполнителей тянулись до самого верха… В общем, об этом как-нибудь в другой раз. Но после того случая к ней пришёл один гражданин бандитского вида. Из той категории, которых называют «шестёрками». Смотрела «Место встречи изменить нельзя»? Был там персонаж такой – Промокашка. Вот однажды прямо в гримёрку к Элли, я была тому свидетелем, подобный и заявился. Весь то ли на пружинах, то ли на шарнирах, – на месте не стоит, руки в брюки, кепка на боку, голос наглый.
«Меня к вам, – говорит, наш старший отправил. – Мартын. Говорит, вы знакомые». «Да, и что ему нужно?» – спрашивает Изабелла не дрогнувшим голосом, а мне так прямо стало не по себе. «Ну, просит вас приехать в ресторан «Волна», короче. Он вам там стрелку забил. Сегодня, в девять», – приподнял козырёк, типа откланялся, и ушёл. Я спросила: «Белла, что такое стрелка и зачем он её забил?» Она рассмеялась: «Так на блатном языке называется назначить встречу». Я принялась отговаривать: «Не ходи! Это же очень опасно! Бандиты какие-то!» Тут меня осенило: «А ты откуда их знаешь?!» Белла только улыбнулась: «В эвакуации познакомилась, старый приятель, не бойся, всё будет хорошо».
Но как мне было не бояться?! Подругу, знаменитую на весь Союз актрису, зовёт на встречу какой-то бандит! Я даже хотела было рассказать об этом мужу, но Белла предупредила строго: «Даже не вздумай никому рассказывать. Ни-ко-му, поняла?» Мне ничего не оставалось, кроме как покивать головой.
В тот вечер я места себе не находила. Поля даже заметил, как кружусь по квартире. То пыль начну вытирать, – ночью-то! То примусь суп варить, то пытаюсь наладить швейную машинку, давно хотела просрочить платье в одном месте, да всё руки не доходили. Но стоило взяться, как нитки путаются, в игольное ушко попасть не могу. Муж не выдержал, подошёл, за плечи обнял: «Варенька, что с тобой такое? Ты вся сама, как на этих вот иголках». Мне бы и хотелось ему рассказать, но раз слово дала, пришлось придумать. Мол, у нас премьера скоро, а пара костюмов не готовы, вот и думаю, как бы успеть. Он погладил, поцеловал нежно: «Не волнуйся, ты у меня большая умница и мастерица хорошая, успеешь».
Я едва дожила до следующего утра, даже примчалась на работу на час раньше, чтобы дождаться Изабеллу. Или, если не придёт, начать бить во все колокола. Когда увидела её, идущую по коридору административной части, рванула на всех парусах, чуть с ног не сбила. «Как ты?! Всё хорошо?!» – спросила, запыхавшись. Она подмигнула и прошептала: «Я тебе потом как-нибудь расскажу». И ушла.
– А дальше что было? – спрашиваю Варвару Алексеевну.
– В другой раз расскажу, – вдруг улыбается она хитренько. – А то у тебя не будет повода навестить старуху.
Едва сдерживаю выдох, полный разочарования. На самом интересном месте! Но не спорить же, не уговаривать. Потом снова пьём чай, а после прощаюсь с Горемыкиной, обещая заглянуть на огонёк.