Глава 10
– Пошёл вон отсюда!.. – прорычал Кнуров, глядя на зарвавшегося, по его убеждению, шофёра, который явно берега попутал. Он буквально прожигал Родиона злобным взглядом, будто пытался одним только этим заставить того съёжиться и исчезнуть. Но становилось только хуже. На секунду начфину даже показалось, что стоящий напротив довольно крепкий парень сейчас набросится на него и станет бить. Но вместо этого водитель, до сих пор сжимавший ладони в кулаки, прошипел в ответ:
– Ты пожалеешь об этом!.. – и, добавив парочку резких оскорбительных метафор, резко вышел из кабинета, хлопнув дверью так, что та едва не сорвалась с хлипких петель, – этот модуль, как и все остальные в госпитале, возведённые после недавнего обстрела, монтировали в чрезвычайной спешке.
Кнуров выдохнул, чувствуя, как пот стекает по вискам, достал платок и вытер лицо. Перспектива подраться с Раскольниковым выглядела не просто удручающей – она показалась катастрофической. Молодой, здоровый мужчина, наверняка имеющий опыт в кулачных схватках, сделал бы из Прохора Петровича отбивную котлету, так что пришлось бы стать не только начфином этого госпиталя, но ещё и его пациентом. Однако оставлять без последствий нанесённое ему оскорбление начальник финансовой части не собирался. Он твёрдо решил, что Родион поплатится за своё хамское поведение.
Только вот как быть? Написать рапорт начальнику госпиталя подполковнику Романцову о том, как водитель ему нахамил? В принципе, можно. Одна беда – у происшествия не было свидетелей. Даже если кто-то за тонкими стенками модуля и слышал перепалку, то обязательно сделает вид, будто у него уши были воском залеплены, как у Одиссея, который побоялся слушать сладкоголосых сирен. Всё правильно: когда начальство шумит, лучше делать вид, что тебя это вообще не касается.
– Значит, моё слово против твоего, пацан, – произнёс Кнуров вслух, разговаривая сам с собой. – Ладно, разберёмся.
Он вышел из кабинета, чтобы прогуляться по территории госпиталя и подышать свежим воздухом, успокоить нервы. Была середина июня, но погода по вечерам ещё щекотала тело холодком, а земля местами оставалась сырой после ночного дождя. Пока брёл по дорожке, неожиданно увидел, как вдалеке бежит по направлению к хирургическому корпусу повариха Маруся – «кошачья барыня», как прозвал её про себя Прохор Петрович. Низенькая, пухлая, с вечной улыбкой на розовом лице и способностью запросто угадывать настроение человека по взгляду и сразу нести ему что-нибудь вкусненькое, за что её особенно уважали.
«Чего это ей там понадобилось так срочно? Кому-то котлет не доложила или супа не долила?» – язвительно подумал начфин, сделав ещё несколько шагов. В этот момент прямо перед его ногами, буквально в полуметре, землю прочеркнула строчка пыльных фонтанчиков. Кнуров замер в ужасе. Память мгновенно подсказала, где он такое уже видел – в фильмах про Великую Отечественную войну. Вместе с пугающей до дрожи картинкой пришли звуки раздавшейся впереди автоматной очереди. Прохор Петрович поднял испуганный взгляд и увидел стоящего чуть поодаль Родиона. Тот направил на него оружие. Когда начфин замер, водитель приказал:
– На землю, капитан. Сейчас ты за всё ответишь.
– Ты… с ума сошёл? Рядовой… отставить! – попробовал приказать ему начфин, но боец явно не собирался его слушать.
– Лежать, иначе расплескаю твоё серое вещество по округе, – сквозь зубы прошипел Раскольников, передёргивая затвор.
– Родион, послушай… – постарался Кнуров сделать голос мягким, хоть тот немилосердно дрожал, и выполнить это было очень непросто, – давай поговорим спокойно. Мы оба с тобой тогда погорячились, наговорили друг другу лишнего… забудем, посидим…
– Не собираюсь я с тобой переговоры вести!.. – выкрикнул водитель и дал ещё одну короткую очередь вверх. Гильзы брызнули на траву блестящими крупными каплями, и Кнуров поспешно лёг на землю, выставив руки в разные стороны, вспомнив, что, кажется, именно так нужно поступать в таких ситуациях, чтобы вооружённый человек не подумал, будто ты готов к сопротивлению.
Мысли лихорадочно метались. Он вспомнил было про свой табельный пистолет, но тот остался в кабинете, в сейфе. Ещё совсем недавно человек сугубо гражданский, Прохор Петрович не привык ходить с оружием, а шлем с бронежилетом и вовсе надевал всего один раз – когда ехал сюда. И теперь, лёжа на холодной, влажной земле, он жалел об этом больше, чем о чём-либо в жизни.
«Но кто-то ведь должен был всё это увидеть!» – подумал он и заметил, как от блиндажа, где размещался взвод охраны, к ним побежали четверо вооружённых людей. Они на ходу передёргивали затворы автоматов, собираясь открыть огонь при малейшем сопротивлении. Впереди трёх бойцов бежал офицер. Его молодое лицо было напряжено до предела. С разных сторон начали подтягиваться работники госпиталя, появились и некоторые раненые из числа выздоравливающих. Всем стало интересно посмотреть, отчего вдруг какой-то рядовой уложил лицом в землю целого капитана и что собирается делать с ним дальше.
Некоторые шептались, другие просто молча наблюдали, но никто не собирался вмешиваться. Не то чтобы им начфин или водитель не нравились. Нет, просто многие не знали ни того, ни другого, а чтобы встать на чью-то сторону, нужно быть хотя бы немного знать предысторию происходящего.
– Боец! Отставить! – закричал офицер издалека, стремительно приближаясь. – Бросить оружие! Это приказ!
Родиона крики не впечатлили. Он стоял в двух шагах от распластавшегося начфина, направив на него автомат так уверенно, что становилось ясно: если он решит стрелять, то не промахнётся. Глаза водителя горели чем-то болезненным, почти безумным.
– Говори, зачем ты выкрал котят и что с ними сделал, – жёстко потребовал Раскольников, голос его дрожал от сдерживаемой ярости.
– Я их не…
Грохнул одиночный выстрел. Пуля вздыбила грунт в считанных сантиметрах от головы Кнурова, и он вжал её в плечи, словно черепаха, прячущаяся в панцирь. Земля, ещё недавно спокойная и сырая, теперь казалась живой, готовой проглотить его целиком.
– Ну ладно! Ладно! – выкрикнул Прохор Петрович, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха. – Да, я их забрал. Вывез в лес и оставил там. Хотел прикончить, но… не смог!
– Зачем? – проговорил Раскольников, вцепившись в автомат с такой силой, что костяшки пальцев побелели.
– Боец! Слушай мой приказ! – рявкнул лейтенант из взвода охраны, встав от водителя в шести метрах и не приближаясь дальше. Бойцы встали полукругом около него, чтобы в случае перестрелки не оказаться друг у друга на линии огня. – Брось оружие, или будем стрелять!
– Я повторяю вопрос, – вне себя от ярости, с перекошенным лицом сказал Родион. – Зачем ты украл котят?!
– Потому что… эти подлые твари виноваты в смерти моей единственной дочери! – истерично выкрикнул Кнуров ломающимся от волнения голосом. Злые слёзы уже катились по его щекам, смешиваясь с пылью и грязью. – Понимаешь, ты! Эти мерзкие создания... они во всём виноваты!
Раскольников чуть приподнял брови, не скрывая удивления.
– Твоей дочери? Она-то здесь при чём? – спросил он, прищурившись.
– Не твоё собачье дело! – взвизгнул начфин, вдруг осознав, что валяется на сырой земле, как какой-нибудь военнопленный. – Давай, стреляй! Ничего тебе больше не скажу!
– Боец! Последний раз предупреждаю! – раздался рядом решительный голос лейтенанта.
– Не моё, говоришь? – Родион снова не обратил внимания на команду. – Сейчас узнаем, твоё или нет, – процедил он сквозь зубы, повёл автоматом и нажал на спусковой крючок.
Раздался выстрел.
Начфин завыл благим матом – пуля калибра 5,45 мм вонзилась ему в левый голеностоп. Игнорируя требование водителя лежать, он резко развернулся на спину, сел и схватился обеими руками за рану, стиснув зубы так, что на висках вздулись жилы.
– Лежа-а-ать! – заорал лейтенант.
– Всё, всё, ладно, – злобно проговорил ему в ответ Родион, продолжая ненавидящим взглядом поливать начфина. – Это тебе за котят! Получи и распишись!
Издалека послышался громкий женский вопль, и к месту, где уже собралась довольно внушительная толпа, побежала перепуганная Маруся с перепачканными мукой ладонями. Она только полминуты назад узнала, что её Родя захватил в плен начфина и собирается расстрелять прямо на территории госпиталя.
– За что?! – в ужасе воскликнула повариха, пробираясь сквозь любопытствующих.
– За каких-то котят, – пожала плечами коллега, которая всё видела и слышала, но поспешила на кухню, подальше от опасности.
– Каких… котят? – в горле у Маруси вдруг пересохло.
– Мне почём знать? Наверное, за Алискиных.
– Но они же… я же… Родя-а-а! – закричала повариха, выбегая из кухни.
Не успела. Грохнул выстрел. Затем раздались вдалеке какие-то крики.
Когда Маруся подбежала и начала протискиваться через толпу, не боясь испачкать белоснежный халат об камуфляжные куртки, всё было кончено. Кнуров сидел на земле, держа обеими руками раненую ногу, Родя лежал рядом, и ему заводили руки за спину и стягивали запястья стяжками. Остальные продолжали с интересом наблюдать.
– Пожалуйста! Товарищ лейтенант! – запричитала Маруся, задыхаясь от слёз. – Он не хотел! Это случайно вышло! Простите его! – она смотрела на Родиона, как смотрят на человека, который только что, на краткий миг потеряв рассудок, совершил непоправимый поступок, и за него придётся долго расплачиваться.
Офицер, утирая пот с бледного лица тыльной стороной ладони, наконец пришёл в себя. Он был очень близок к тому, чтобы выстрелить в своего же, и потому так долго медлил – подобного ему делать ещё не доводилось, а моральные принципы не дали даже снять автомат с предохранителя. Внутри него всё боролось: долг перед присягой и страх за жизнь человека, пусть даже и безумного, но всё-таки своего.
– Кому надо, разберутся, – наконец произнёс он, с трудом справляясь с волнением. – На губу его.
Бойцы подобрали автомат Раскольникова, затем взяли водителя под руки с обеих сторон, чтобы сразу стало понятно: шанса вырваться у него нет. Тот шёл молча, плотно сжав губы, как человек, который уже принял поражение, но не отказался от своей правды. Только один раз бросил взгляд на Марусю, и в нём было всё – боль, обида, жалость к ней… и одно простое, горькое: «Эх, жаль, я так ничего сделать и не успел».
Повариха хотела закричать ему вслед, сказать, что котята нашлись, что они живы и здоровы, что всё это было напрасно, но… не успела. Её окликнула заведующая кухней, требуя немедленно вернуться на рабочее место.
– Маруся! Сейчас же! – прикрикнула женщина, явно не желавшая быть замешанной в эту историю. – У нас обед скоро!
Повариха, проглотив слова, которые так и не успела произнести, быстро ушла, оставив любимого одного во власти судьбы. Она лишь подумала, что постарается сделать всё, чтобы её Родю сильно не наказывали. «Может, влепят ему месяц ареста, посидит, подумает. Только бы на передовую не отправили, Господи, пожалуйста!» – взмолилась она.
Вскоре прибежала дежурная бригада. Начфина осторожно подняли на носилки, стараясь не задеть раненую ногу. Его лицо было белым, как простыня, а зубы мелко стучали от боли. Санитары отнесли Кнурова в хирургический блок, переложили на стол. Медсёстры быстро подключили раненого к кардиомонитору – сигналы на экране были тревожными, но не критичными. Аккуратно разрезали ботинок, затем штанину до колена, обеспечивая полный доступ – чтобы ни одна деталь одежды не мешала работе хирурга.
В помещение вошла доктор Прошина – сосредоточенная, собранная, полностью экипированная.
– Что у нас? – спросила она, входя уже готовая к следующей операции. Увидев на столе знакомое лицо, удивилась. – Прохор Петрович? Что случилось?
Кнуров, лежа, глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Голос его был слабым, но полным негодования:
– Водитель Раскольников в меня стрелял. Якобы я украл каких-то котят. Совсем, видать, умом тронулся.
Доктор Прошина покачала головой, но комментировать услышанное не стала. Решила, что кому нужно, те пускай и разбираются.
– Ладно, – сказала она мягко, но твёрдо. – Посмотрим, что у нас. А теперь – тишина. Нужно работать.
Операционная снова наполнилась размеренным, выверенным движением рук, тихим звоном инструментов и мерным писком кардиомонитора, следящего за тем, как сердце начфина бьётся между жизнью и чем-то гораздо темнее.
– Подготовьте антисептический раствор, – спокойно произнесла Екатерина Владимировна.
Медсестра мгновенно подала ёмкость с жидкостью. Прошина аккуратно промывала рану, следя за реакцией пациента. Пуля прошла чисто – не задела кости, не повредила крупные сосуды, но оставила глубокий раневой канал, в котором скрывалась угроза – инфекция или внутреннее кровотечение. Кровь сочилась медленно, но стабильно, и это значило: нельзя терять ни минуты.
Кнуров лежал с закрытыми глазами, его лицо время от времени судорожно дергалось от боли. Иногда он сжимал руки в кулаки, иногда выдавливал короткий стон, который тут же глотала тишина операционной. Он старался держаться, но моральных сил становилось всё меньше.
– Терпите, Прохор Петрович, – произнесла доктор почти шёпотом. – Мы уже близко.
Хирург работала с предельной концентрацией. Каждый её жест был точным. Медсестра безошибочно подавала инструменты. В комнате стоял приглушённый свет, лишь операционная лампа выделяла яркий круг над ногой начфина. Где-то вдалеке доносился приглушённый гул госпитальной жизни – шаги, переговоры, звук колёс каталки. Но здесь, внутри, существовали только пациент и медики, сосредоточившие на нём максимум внимания. Анестезиолог внимательно следил за показаниями монитора, время от времени делая пометки в карте.
– Пульс нормализуется, – доложил он, проверяя давление.
Кнуров слегка приоткрыл глаза. Взгляд был затуманен, но он почувствовал, что боль отступила. Его губы шевельнулись, словно он хотел что-то сказать, но сил не хватило.
– Не напрягайтесь, – попросила доктор. – Лежите спокойно.
Закончив ушивание сквозной раны, Прошина обработала края раны антисептиком и наложила асептическую повязку. Всё было сделано очень аккуратно, и хирург осталась довольна тем, как справилась. Она сняла перчатки, бросила их в лоток и коротко кивнула медсестре:
– Переводите в палату. Следите за состоянием.
Начфина осторожно переместили на каталку. Он всё ещё был бледен, но дыхание стало глубже, сердце билось ровнее. Его лицо выражало смесь облегчения и страха – он понимал, что пережил не просто ранение, а нечто большее. Водитель Раскольников запросто мог его отправить на тот свет. «Но теперь моя очередь, Родион, – подумал Прохор Петрович. – Ты сделал ход и промахнулся. Я такой ошибки не допущу».