Глава 9
– Наша поездка в Москву начиналась просто потрясающе, – мечтательно глядя в окно, продолжила Варвара Алексеевна, чуть повысив голос, будто пытаясь передать ту волнующую радость, которая охватила её тогда. – Мы ехали в спальном вагоне, и что самое удивительное – вдвоём! Это Беллочка, как всегда, обо всём позаботилась: раскошелилась на двойной тариф и даже договорилась, чтобы нам не подселили никаких случайных попутчиков. Я бы сама так никогда не решилась – со своей скромной зарплатой такие роскошные билеты не купишь. Аполлинарий же мой всегда говорил, что как партийный работник обязан быть поближе к народу, и потому мы обычно ютились в плацкарте, деля пространство с полудюжиной незнакомцев и запахом борща из термоса.
Но в этот раз всё было иначе. Мы ехали, словно настоящие буржуинки из царского прошлого. И особенно мне запомнился вечер в вагоне-ресторане – прямо как в кино! Освещение мягкое, столы застелены белыми скатертями, официант в безупречной форме. А Изабелла… Она блистала в лучах славы, но не зазнавалась, вела себя скромно. Поклонники подходили к нашему столику, прося автографы, фотографировались на фоне её улыбки и блеска глаз. К концу вечера около нас уже стояло целых шесть бутылок разных вин – это нам прислали соседи, приложив записочки: «От вашего столика – вашему». Галантность, надо же!
Правда, никто из доброжелателей не угадал с напитком – Белла всегда предпочитала хороший армянский коньяк, – такой же, как товарищ Сталин. Так что эти подарки мы аккуратно собрали и отнесли к себе в купе, чтобы никого не обижать, а потом Изабелла щедро раздарила их нашим вагонным соседям – не тащить же такое добро в столице, где этого добра навалом, верно?
Интересно ещё вот что: за всё время пути Белла ни разу не прикоснулась к алкоголю. Когда я спросила её об этом, она только вздохнула и сказала, что съела что-то не то и теперь боится изжоги – стоит только каплю алкоголя принять. Мол, лучше перестраховаться. Мне это показалось странным – ведь я много слышала о её легендарном умении пить. Например, однажды на одном банкете она сидела рядом с тремя лётчиками-испытателями, героями Советского Союза, бравыми полковниками. Один из них решил её подпоить, чтобы, как он думал, сделать немного мягче и покладистее. Но Беллочка его не просто перепила – она ещё и песню спела, тост произнесла, а тот полковник…
Варвара Алексеевна рассмеялась, закрывая глаза от воспоминаний:
– Я обещала ей не рассказывать эту историю. Хотя, если честно, у меня язык чесался. Но нет – она сама потом обещала, что когда-нибудь вся правда станет достоянием общественности. (Эта зажигательная история есть в романе «Изабелла. Приключения Народной артистки СССР», доступном для премиум-подписчиков.)
Потом была Москва, величественная и сверкающая, как бриллиант в короне Российской империи. Гостиница «Украина» – одна из знаменитых сталинских высоток. Прекрасный двухместный номер на двадцатом этаже, с видом, от которого захватывало дух. Я, как только вошла, минут сорок не могла отойти от окна. Снимки делала, один за другим – Поля попросил взять фотоаппарат, чтобы потом показать ему, какие красоты мы увидим. Тоже мне, контрразведчик! Думал, наверное, что мы с Изабеллой Арнольдовной будем шастать по злачным заведениям, сопровождаемые толпами мужчин. Да кто ж за нами будет бегать – за ней, может, и ходили, но я-то тут при чём?
На следующий день отправились на выставку. Честно скажу – ничего особенного. Ярмарка тщеславия, и не более того. Конечно, американцы умеют устроить домашний комфорт, там были такие приборы и механизмы, о которых у нас только мечтать можно. Но какой смысл облизываться на то, чего у тебя никогда не будет? У нас своё, родное, тоже хорошее – пусть и не такое блестящее, зато надёжное. У меня до сих пор холодильник «Саратов» стоит, работает, как миленький!
Аполлинарий перед моим отъездом устроил мне почти лекцию: как важно ценить то, что делается у нас, в нашей любимой советской стране. Как будто я собиралась убежать на капиталистический запад! – Варвара Алексеевна снова рассмеялась, решительно качнув головой. – Да мне до всего этого иностранного и дела не было – тьфу и растереть! С чего он вообще такое подумал? Неужели я хоть раз показала, что мне что-то из этой заграничной жизни нужно? Ни разу!
Мы провели на выставке пару часов, но, честно скажу, душа у меня всё равно не лежала к этим блестящим холодильникам и стиральным машинам. Всё это, конечно, любопытно, но не вдохновляет. Зато потом мы с Изабеллой вышли на московские улицы – воздух такой живой, даже не передать! Идём себе, как две настоящие путешественницы, словно весь город принадлежит нам. А Беллочка, между прочим, уже тогда что-то замышляла. Я чувствовала – у неё в голове вертится что-то важное, но молчала, терпела.
И вот выяснилось почему: Изабелла договорилась с кем-то из своих могущественных знакомых – не спрашивайте, с кем, она и мне только загадочно подмигнула, – и на следующий день нам предстояло побывать в Большом театре! Представляете? Сидеть в бархатных креслах, слушать оперу «Евгений Онегин» и видеть на сцене великого тенора Сергея Лемешева! Ах… – Варвара Алексеевна закрыла глаза и глубоко вздохнула, будто снова оказалась в зале под золотым сводом потолка. – Я до сих пор, Элли… Вы разрешите вас так называть?
– Разумеется, – мягко улыбнулась я старушке, чувствуя, как её голос захватывает меня в плен воспоминаний.
– Я до сих пор, Элли, как услышу его голос – мурашки по коже. Это как если бы ангел сошёл на землю и начал петь для тебя лично. Предвкушение моё было просто… космическим! Нет другого слова. Увидеть самого Лемешева на сцене Большого театра – господи, мне о таком и мечтать не доводилось! Раньше я могла слушать его только на пластинках или по радио – ага, у нас ведь тогда не было никаких магнитофонов, кроме как у особо приближённых. Ну, может, у американцев и были какие-то чудеса техники, но простому советскому человеку до этого далеко. А тут – живое исполнение, прямая трансляция эмоций, сама атмосфера величественного зала!
Но сначала был вечер после выставки. Мы устали, ноги гудели, и решили зайти в какой-то уютный ресторанчик неподалёку от гостиницы. Там, когда официант принёс вино, и Изабелла в очередной раз отказалась, я, шутя, спросила:
– Ты что, беременна?
Она буквально замерла. Глаза стали круглыми, как блюдца. Огляделась, нет ли рядом лишних ушей, и, понизив голос, наклонилась ко мне:
– Ты как узнала?
– Беллочка, да это же и так ясно, как божий день! От любимого коньяка отказываешься, курить стала меньше, ещё в вагоне-ресторане побежала в туалет – я же заметила, ты чуть не задохнулась от тошноты. Так что давай, выкладывай: кто счастливчик?
Изабелла вздохнула, улыбнулась так таинственно, будто знала секрет государства, и прошептала:
– Его зовут Валентин Дворжецкий.
– Не слышала актёра с такими именем и фамилией, – ответила я, немного растерянно.
– А он не актёр, – продолжала улыбаться Копельсон. – И вообще к служителям искусства не имеет ни малейшего отношения.
– Ну поведай уж, откуда взялся этот неизвестный? – попросила я, чувствуя, как во мне просыпается журналистский интерес.
– С одним условием: ты не расскажешь об этом никому, пока я сама не разрешу, – строго произнесла Изабелла.
– Даже мужу нельзя?
– Ему в первую очередь! – категорично заявила Беллочка. – Все знают, какой твой Поля, без обид, конечно, но он же балабол. Сам не заметит, как выболтает мой секрет кому-нибудь в буфете, тот – своему шурину, и через неделю весь театр, а затем Ленинград и весь СССР будет знать, что у Изабеллы Копельсон будет ребёнок!
– А я и не обиделась, сама знаю, – хихикнула я. – Мой Вежновец таким быть и не может – он же комсомольский вожак, привык на совещаниях языком чесать. Старшие товарищи научили.
В общем, выяснилось, что Беллочка уже на третьем месяце. Животика пока не видно, потому никто ничего и не заподозрил. Я накинулась на неё с расспросами: как и где они познакомились, когда свадьба, планирует ли она уходить в декрет, а если нет, то кто будет за ребёнком смотреть, и вообще – мальчик это или девочка?
Она только руками на меня замахала, смеясь:
– Варя, хватит! Ты прямо как следователь! Не торопи, сама тебе всё расскажу. Но не сегодня. Устала. Да и голова немного кружится. Ты иди в номер, отдыхай. А я прогуляюсь по набережной Тараса Шевченко и вернусь.
– Я основательно заправилась, – продолжила Варвара Алексеевна, голос её снова зазвучал, но уже чуть дрожа, будто каждое слово давалось с усилием. – Беллочка поклевала чуть-чуть салат, и мы разошлись. Но если бы только знала тогда, чем всё закончится… То, наверное, ни за что не оставила бы её одну. Только… от судьбы не уйдёшь.
Я вернулась в номер, немного почитала, а потом легла спать. Утром просыпаюсь – Беллы нет. Ни следа, ни записки. Что делать? Куда звонить? В Москве никого не знаю, кроме как самой Изабеллы Арнольдовны. И вот я, как потерянная, спускаюсь вниз, к стойке регистрации, и спрашиваю: «Вы не видели мою подругу? Она же знаменитость!»
Мне говорят: вышла она в половине девятого вечера и больше в гостиницу не возвращалась. Тут меня прорвало – слёзы ручьём, сердце колотится так, будто хочет выскочить. Говорю им: «Она пропала! С ней что-то случилось!» Они стараются успокоить: чай налили, таблетку какую-то дали, потом пришёл милиционер, такой важный, с папкой и ручкой. Стал расспрашивать, а я объясняю ему ситуацию.
Тот даже не слушает, просто усмехается:
– Вы, гражданочка, зря так беспокоитесь. Подруга ваша – знаменитая артистка. Загуляла, вот и всё.
Я чуть не взвилась:
– Как загуляла?! Да вы хоть понимаете, о ком говорите? Это Изабелла Копельсон! Человек, который блокаду прошёл, Сталинская лауреатка, орденоносец, которая не бросает слова на ветер! Не могла она так поступить!
Тот аж поперхнулся – не ожидал такого от меня. Сидит, пыхтит, глазами хлопает, потом придумал ответ:
– Такой у нас порядок, гражданочка: должно пройти двое суток, прежде чем примем заявление о пропаже. Вот придёте послезавтра – будем решать, – козырнул и ушёл.
У меня внутри всё переворачивалось. Сердце чувствовало – с Беллой что-то не так. И тогда я решила действовать сама. Схватила телефонный справочник – да, Элли, представь себе, там были сотни больниц, – и начала обзванивать их одну за другой. Думала, может, если жива, её доставили в какое-то лечебное учреждение. Меня трясло, но я звонила снова и снова… Наверное, часа три без передышки. И вот, когда уже почти опустила руки, в Первой Градской больнице мне ответили:
– Да, есть пациентка с такими данными. Поступила во втором часу ночи.
Я не стала дослушивать, сразу сорвалась с места. Спросила только адрес у администратора на стойке, как лучше добраться на метро, и помчалась, как на пожар. Приезжаю в больницу, мне говорят: Изабелла Копельсон лежит в гинекологическом отделении. Тут у меня внутри всё оборвалось. Просто так туда не попадают, значит, значит дело серьёзное. Я спросила, можно ли её навестить, а они: «Только если вы родственница». Пришлось сестрой двоюродной назваться. Не буду же два часа объяснять, что все родные у Беллы остались в Ленинграде на Пискарёвском кладбище?
Мне выдали халат, указали палату. Открываю дверь – шесть коек, и моя Беллочка лежит у самого окна. Цвет лица – как простыня после стирки. Глаза немигающие, смотрит куда-то вдаль. А лицо… Ох, Боже мой… Синяки, царапины, под глазом гематома.
Я бросилась к ней через палату, схватила за руку:
– Беллочка, что с тобой случилось?!
Она посмотрела на меня… и вдруг как заплачет. Навзрыд. Без слов, без причины, просто рыдает, как ребёнок. Я прижала её к себе и тоже давай плакать – чувствую, как ей больно, но не знаю, что произошло. Остальные женщины в палате, слава Богу, не полезли с вопросами – отвернулись.
Варвара Алексеевна замолчала. Её взгляд снова ушёл куда-то вглубь, туда, где память становится тяжелее камня. Прошла минута. Потом другая. Она молчала, и я не решалась её перебить.
– Элли, давай я тебе в другой раз расскажу дальше, – наконец произнесла она, голос дрожал. – Что-то мне не очень хорошо. Ладно? Ты не знаешь, сколько я тут пробуду ещё? Моя врач ничего не сказала…
– Завтра в полдень вас выписывают, – ответила я, автоматически снимая стетоскоп и начиная слушать, измеряю пульс и давление. Сердцебиение учащённое, но ничего опасного. Видимо, про «нехорошо» – это о состоянии души.
– Да? Хм… Знаешь, а приходи ко мне домой, а? Посидим, чайку попьём с малиновым вареньем. Там и расскажу, что с Беллой случилось, хорошо? Просто здесь… здесь как-то неуютно говорить об этом.
Я не стала возражать. Конечно, пожилому человеку всегда в родных стенах лучше. Поэтому поблагодарила Варвару Алексеевну за рассказ, взяла у неё номер телефона, аккуратно положила в блокнот и вернулась в своё отделение, озадаченная и потрясённая. Что же могло случиться с Изабеллой Арнольдовной в тот летний месяц 1959 года? И кто такой этот Валентин Дворжецкий?