(рассказ основан на реальной истории)
Анна как раз поливала фиалки на подоконнике, когда зазвонил телефон. Увидев имя матери на экране, она улыбнулась — Валентина Михайловна не звонила уже три недели после их последней ссоры из-за какой-то ерунды.
— Мама, как дела? Я уж думала...
— Думала? — голос матери прорезал трубку, как лезвие. — А думать тебе надо было раньше, Анна Валентиновна. Я на тебя и твоего мужа заявление написала.
Рука Анны замерла над горшком с цветком. Вода из лейки капала на пол.
— Что ты сказала?
— То и сказала. В полицию подала. Вы обманом взяли мой телефон и перевели сто шестьдесят тысяч рублей. Думали, я не узнаю?
— Мама, ты что, с ума сошла? — Анна поставила лейку, чувствуя, как сердце бешено колотится. — Какой обман? Мы у тебя занимали деньги! У нас расписка есть, мы каждый месяц платим!
— Расписка... — мать усмехнулась так ядовито, что Анна вздрогнула. — Какая расписка? Я ничего не видела. Вы мой телефон украли и деньги перевели без моего ведома.
— Мама, остановись! Ты же сама предложила нам денег занять, когда у нас с ипотекой проблемы были! Ты сама говорила: "Берите, дети, только потом верните"! Мы тебе сами же и расписку написали.
— Анна, я ничего не говорила. И дети вы мне никакие. Особенно ты.
Эти слова ударили Аню как пощёчина. И вдруг, словно прорвало плотину, в памяти всплыла другая фраза — та, что мать сказала ей в шестнадцать лет после очередного скандала: "Лучше бы тебя вообще не было".
— Да, мама, — прошептала Анна, сжимая трубку так, что костяшки побелели. — Лучше бы действительно не было. Чем вот так жить и слышать такое от родной матери.
— Вот именно. А теперь разбирайтесь с полицией сами. Я всё сказала.
Гудки короткие, безжалостные. Анна смотрела на телефон, не веря происходящему. Фиалки на подоконнике казались теперь насмешкой — она заботилась о каких-то цветах, а её собственная мать готова была уничтожить её жизнь.
— Дима, Дим… — Анна зашла на кухню, где муж допивал утренний кофе. — У нас проблемы.
Дмитрий поднял глаза от телефона и сразу нахмурился, увидев её лицо.
— Что случилось?
— Мать на нас заявление подала. Говорит, мы у неё деньги украли.
— Как украли? — он отложил газету. — Мы же честно заняли. У нас все документы есть, расписка...
— Какая расписка, Дим? — Анна села напротив, обхватив голову руками. — Она же у неё! А теперь она может и выкинуть её. Мы же доверяли...
— Аня, успокойся. Вспомни всё по порядку. Как это было?
Анна закрыла глаза, пытаясь восстановить события трёхмесячной давности.
— Мы тогда с ипотекой загнулись почти. Банк угрожал квартиру отобрать. Помнишь? И я к ней пришла, рассказала. А она говорит: "Ну что вы мучаетесь, возьмите у меня. У меня на счету лежат, всё равно тратить некуда". И сама предложила полтора процента в месяц — меньше, чем в банке.
— И телефон?
— А телефон... Она же у нас эти банковские приложения не понимает. Попросила с моего телефона перевести. Я при ней всё делала, она пароль сама вводила. Господи, как это можно кражей назвать?
Дмитрий встал, подошёл к жене, обнял за плечи.
— Слушай, а может, она того... заболела чего? Память подводит?
— Да память у неё отличная! — вскипела Анна. — Она прекрасно помнит каждое моё слово с пяти лет! Помнит, как я в детстве чашку разбила, помнит, в каком классе я двойку по математике получила! А вот как деньги нам дала — не помнит!
Анна набрала номер сестры. Елена ответила не сразу.
— Лена, ты слышала, что мать творит?
— Какая мать? Наша? А что такое?
— Она на нас заявление подала! Говорит, мы у неё деньги украли!
Долгая пауза.
— Аня, — голос Елены стал серьёзным. — А помнишь, она на меня когда-то тоже заявление грозилась подать? Года три назад, когда я ей телевизор покупала, а она потом говорила, что не просила и что я её деньги потратила.
— Не помню...
— А я помню. И знаешь что? Мне психолог тогда сказала — у неё нарциссическое расстройство личности. Она не может признать, что была не права или что кому-то помогла просто так. Ей всегда нужно быть жертвой.
— Лена, но это же бред! Как можно родного ребёнка...
— Аня, а ты помнишь своё детство? Настоящее? Без розовых очков?
Анна замолчала. Детство... Да, она помнила. Постоянные упрёки, сравнения с другими детьми, фразы типа "Из-за тебя я жизнь загубила" или "Другие дети матерей радуют, а ты только расстраиваешь".
— Лена, — тихо сказала Анна. — А может, она права? Может, лучше бы меня действительно не было?
— Стоп! — резко оборвала сестра. — Анна, ты мне сейчас как дочка говоришь или как взрослая женщина? Потому что если как дочка — то да, она тебе всю жизнь внушала, что ты лишняя. А если как взрослая — то подумай: у тебя есть семья, муж любящий, работа. Ты нормальный человек. А она... она так и осталась несчастной женщиной, которая всех вокруг винит в своих проблемах.
***
Анна ехала к матери, сжимая руль до боли в пальцах. В сумке лежала распечатка банковских переводов — каждый платёж, каждый рубль возвращённого долга. Документальное подтверждение их честности.
Валентина Михайловна открыла дверь, даже не поздоровавшись.
— Ну что, припёрлась? Думаешь, отговоришь меня?
— Мам, я принесла документы. Вот смотри — мы каждый месяц платим. Точно в срок. Семь тысяч рублей.
— Какие документы? — мать даже не взглянула на бумаги. — Я ничего не просила! Вы сами решили мне деньги "возвращать", чтобы свою совесть успокоить!
— Мама, ну как так можно? — Анна зашла в квартиру, присела на край дивана. — Мы же договаривались! Ты сама сказала: полтора процента в месяц, срок — два года!
— Ничего я не говорила! — Валентина Михайловна встала посреди комнаты, сложив руки на груди. — И вообще, хватит мне мозги пудрить! Думаешь, я не понимаю, что вы задумали? Деньги мои забрать хотите, а потом ещё и дом отберёте, в дом престарелых сдадите!
— Какой дом престарелых? О чём ты говоришь?
— О том и говорю! Вы же ждёте не дождётесь, когда я помру! А я вам не дамся! Я всё участковому рассказала, всё!
Анна почувствовала, как внутри что-то ломается. Все эти годы она пыталась быть хорошей дочерью, звонила, приезжала, помогала. А в ответ — обвинения, подозрения, ненависть.
— Мама, — сказала она тихо, но твёрдо. — А знаешь что? Может, ты и права была тогда, в мои шестнадцать. Может, лучше бы меня действительно не было. Зато не пришлось бы мне всю жизнь доказывать, что я достойна твоей любви.
— Вот именно! Наконец-то поняла!
— Да, поняла. Поняла, что ты никогда меня не любила. И не полюбишь. Что я для тебя — источник проблем, а не дочь.
— А ты и не дочь мне! Дочь бы так не поступила!
— Как не поступила? Мы честно платим долг! У нас документы есть!
— Замолчи! — мать повысила голос. — Ещё и оправдываться смеешь! Думаешь, если я старая, то можно меня обманывать? Думаешь, участковый мне не поверит?
Анна встала с дивана. Впервые за тридцать пять лет она посмотрела на мать не как дочь на родителя, а как равная на равную.
— Знаешь что, мама? Подавай своё заявление. Разбираться будем в суде. А я больше сюда не приеду. И звонить не буду.
— И не надо! Я без тебя прекрасно проживу!
— Проживёшь, — кивнула Анна, направляясь к двери. — Но вот только счастья тебе это не принесёт. Потому что счастливые люди не уничтожают своих детей.
Дверь хлопнула за ней с громким звуком, словно поставив окончательную точку в их отношениях.
***
Дмитрий встретил жену на пороге и сразу понял — что-то изменилось. Анна выглядела не разбитой, а какой-то... освобождённой.
— Как прошло?
— Плохо. Она не слушает ничего. Но знаешь что, Дим? Я больше не буду оправдываться. Мы всё делали честно, документы есть. Пусть суд разбирается.
— Правильно, — он обнял её. — А я сегодня с юристом поговорил. Он сказал, если у нас есть переводы и свидетели, то никакого дела не будет.
— Свидетели есть. Лена присутствовала, когда мать деньги предлагала.
Телефон зазвонил. Елена.
— Аня, у меня новости. Я сегодня к участковому ездила.
— Зачем?
— Ну, думаю, узнаю, что там мать наговорила. А он мне и говорит: "Ваша мать каждый месяц приходит. То на соседей жалуется, то на управляющую компанию, то на врачей. Мы уже привыкли".
— То есть?
— То есть она всех и каждого в чём-то обвиняет. У неё болезнь, Аня. Ей кажется, что все против неё ополчились.
Анна медленно села на диван.
— Лена, а помнишь, как она всегда говорила, что все её обманывают? Что продавцы в магазине специально сдачу неправильно дают, что врачи плохо лечат назло, что соседи специально шумят?
— Помню. И что коммунальщики воду горячую специально отключают, когда она помыться хочет.
— Боже мой... — Анна закрыла лицо руками. — Она же больна. По-настоящему больна.
***
Анна почувствовала, как гнев медленно сменяется жалостью. Какой же одинокой и несчастной должна быть её мать, если всех вокруг считает врагами.
Прошла неделя. Анна не звонила матери, но думала о ней постоянно. А потом позвонила соседка Валентины Михайловны — тётя Клава.
— Анечка, дорогая, ты не сердись на меня, но я должна сказать. Твоя мама заболела. Серьёзно заболела.
— Что с ней?
— Онкология. Она несколько месяцев назад узнала. И очень боится. Плачет каждый день, говорит, что никому не нужна, что все её бросили.
Анна закрыла глаза. Вот оно — объяснение всему. Страх смерти, одиночество, болезнь. Мать не знала, как просить о помощи, и по привычке начала всех обвинять.
— Тётя Клава, а она лечится?
— Лечится. Но у нее третья стадия. И ты же знаешь, как она врачам не доверяет. Говорит, что они её специально хорошо не лечат.
Анна поехала к матери снова. Но теперь уже не с документами и обвинениями, а с пониманием.
Валентина Михайловна открыла дверь, увидела дочь и растерялась.
— Ты зачем пришла? Я же сказала...
— Мама, я знаю, что ты болеешь.
Лицо матери дрогнуло.
— Откуда?
— Неважно откуда. Важно, что ты мне не сказала. Почему?
— А зачем тебе? — голос матери стал тише. — Ты же меня не любишь.
— Мама, — Анна вошла в квартиру, села рядом с матерью на диван. — Я тебя люблю. Всегда любила. Просто мы не умеем друг с другом разговаривать.
— Не умеем... — согласилась мать и вдруг заплакала. — Анечка, я так боюсь. Так боюсь умереть одной.
— Ты не одна. Я здесь.
— А заявление...
— Мама, давай забудем про заявление. Ты его отзовёшь, мы дальше будем возвращать деньги как договаривались. А главное — будем лечиться. Вместе.
Валентина Михайловна посмотрела на дочь сквозь слёзы.
— А ты меня не бросишь? Как бы я себя ни вела?
— Не брошу. Но с одним условием.
— Каким?
— Больше никаких обвинений. Если что-то не так — говоришь прямо. Не нравится что-то — говоришь. Но без криков, без заявлений. Договорились?
Мать кивнула.
— Договорились. И прости меня, Анечка. Прости глупую старую женщину.
— Прощаю, мам. И ты меня прости. За то, что не поняла сразу, что тебе страшно.
Они сидели рядом, две женщины — мать и дочь, которые наконец-то начали учиться любить друг друга по-настоящему. Не идеально, не без проблем, но честно.
Заявление было отозвано. Долг продолжали выплачивать по графику. А Валентина Михайловна начала ходить к психологу — сначала неохотно, потом с интересом.
Анна по-прежнему приезжала к матери каждые выходные. Но теперь не из чувства долга, а потому что хотела. И мать больше не говорила, что лучше бы дочери не было. Теперь она говорила другое: "Хорошо, что ты есть, Анечка. Хорошо, что ты у меня есть".
Невидимые цепи, которые так долго связывали их болью и обидами, наконец превратились в настоящую связь — крепкую, но не душащую. Связь любви, построенную на понимании и прощении.