(рассказ основан на реальной истории)
Вера едва переступила порог, как увидела его. Сидел на кухне, развалившись на стуле, будто и не уходил никуда. Руки дрожали, когда она ставила сумку на пол.
— Мама, ты что творишь? Пятнадцать лет! Пятнадцать лет мы без него жили!
Анна Степановна не подняла глаз от плиты. Картошка шипела на сковороде, наполняя кухню привычным запахом домашнего ужина.
— Что о нас скажут люди, Верочка...
— Да плевать на людей! — голос Веры сорвался на крик. — Где он был, когда мы голодали? Где был, когда Катя в больнице лежала, а денег на лекарства не было?
Николай поднял голову. Лицо осунулось, волосы поседели, но глаза остались те же — бегающие, виноватые.
— Верочка, дочка, я же не знал...
— Не знал? — Вера шагнула к столу. — Не знал, что у тебя пятеро детей? Память отшибло?
— Не кричи на отца, — тихо сказала мать, но руки у нее тоже дрожали.
— Отца? — Вера засмеялась зло. — Отцы детей не бросают. Отцы семьи кормят, а не сбегают при первых трудностях.
Николай попытался встать, но тут же сел обратно. Вера заметила, как он прижал руку к груди.
— Дочка, я болен. Совсем плох стал...
— И что теперь? Мы должны тебя жалеть?
Анна Степановна резко обернулась от плиты.
— Хватит! Он же отец ваш!
— Был отец, — отрезала Вера. — Был, пока не решил, что ему с нами не по пути.
Воспоминания нахлынули волной. 1991 год. Перестройка, развал, хаос. Николай пришел домой мрачный, молчал за ужином, а потом вдруг сказал:
— Не могу больше. Не тяну я вас всех.
Анна Степановна тогда была на седьмом месяце беременности Светланой. Петру исполнилось семь, Вере — десять, Михаилу — пять, Катюше — три годика.
— Куда не тянешь? — не поняла тогда Анна Степановна.
— Уезжаю. В Москву. Там работа есть. Встану на ноги — за вами приеду.
Но за ними не приехал. Писем не писал. Денег не присылал. Словно растворился.
А они остались в съемной комнатенке, без копейки, с грудным ребенком на руках. Анна Степановна стирала белье соседям за еду, Вера в десять лет нянчила младших, когда мать работала. Петр собирал бутылки и металлолом. Михаил, совсем малыш, плакал от голода, а Катя болела — слабенькая была, часто простужалась.
— Мамочка, а когда папа придет? — спрашивала тогда маленькая Вера.
— Не придет он, деточка. Не придет...
Но мать врала. Всегда верила, что вернется. Потому и фотографии его не выбросила, и место за столом как будто оставляла.
Годы шли. Кое-как встали на ноги. Анна Степановна устроилась в больницу санитаркой, потом — заведующей складом. Дети подросли, стали помогать. Вера выучилась на медсестру, Петр — на электрика, Михаил пошел в строители, Катя — в учителя, Светлана — в бухгалтеры. Купили дом на краю города, обустроились. Зажили.
И вот теперь он явился. На развалюхе «Жигули», в мятой рубашке, с дрожащими руками.
— Звонить будем детям, — сказала Вера, доставая телефон. — Пусть все приедут. Семейный совет нужен.
К вечеру собрались все, кроме Светланы — она жила в другом городе, но по телефону участвовала в разговоре.
Михаил курил на крыльце, зло сплевывая в сторону отцовской машины.
— Чего у вас под ногами путаться? — бросил он, входя в дом. — Пятнадцать лет прожили нормально, и тут на тебе.
Петр сидел молча, крутил в руках кепку. Всегда был тихоней, от конфликтов уходил.
Катя пыталась быть дипломатичной:
— Может, поговорим спокойно? Выясним, что к чему?
— Выяснять тут нечего, — отрезал Михаил. — Сбежал — пусть и дальше бежит.
Николай сидел в углу дивана, съежившись. Пытался что-то сказать, но голос дрожал.
— Дети, я же не знал, что вы так... что так тяжело будет. Думал, государство поможет, пособия дадут...
— Государство? — фыркнул Михаил. — Какое государство в девяносто первом? Развалилось все к чертям, а ты думал, что нас государство прокормит?
— Я в Москве работал, — оправдывался Николай. — На стройке. Думал, денег накоплю, дом куплю нормальный, тогда и приеду...
— А писать не мог? Денег не хлеб прислать? — спросила Катя. — Хоть раз за пятнадцать лет?
— Стыдно было, — признался отец. — Все обещал и обещал себе — вот заработаю еще, вот еще чуть-чуть...
— Стыдно? — Вера поднялась со стула. — А нам не стыдно было в очередях за гуманитарной помощью стоять? Не стыдно было в школе, когда учителя жалели нас, сирот при живом отце?
По телефону послышался голос Светланы:
— Мам, а ты что молчишь? Скажи что-нибудь.
Анна Степановна долго молчала, глядя в окно.
— Соседи уже видели, что приехал. Завтра весь город будет судачить, он же у нас не Москва. Скажут — бессердечные дети, отца выгнали.
— И что теперь? — взорвался Михаил. — Всю жизнь жить оглядываясь на соседок? Они нам пять копеек не дали, когда мы бедствовали!
— Мама, — тихо сказала Вера, — скажи правду. Почему ты его приняла?
Долгая пауза. Анна Степановна вытерла руки о фартук — старая привычка, когда волновалась.
— Сам явился. Позвонил, я открываю дверь, а он на порое. Сказал, что болеет. Сердце. Врачи говорят — плохо дело.
Тишина в комнате стала звенящей.
— Ты знала? — у Веры перехватило дыхание. — Знала, что он больной? И все равно приняла?
— Он же отец ваш...
— Нет! — Михаил ударил кулаком по столу. — Не катит! Отцы так не поступают!
Николай заплакал. Тихо, прикрыв лицо руками.
— Я не хотел... я думал, что справлюсь сам. Что не буду обузой. А теперь... теперь некуда деваться. Денег нет на лечение, жить негде. Умру скоро.
— Не умрешь, — резко сказала Вера. — Сердечники живут годами, если лечиться правильно.
— А на что лечиться? — всхлипнул Николай. — Пенсии никакой, справок нет, в Москве нелегально работал...
Катя подошла к матери, обняла за плечи.
— Мам, а что мы будем делать? Зачем он нам сейчас нужен? Что ты наделала..?
— Не знаю, доченька. Не знаю.
Неделя прошла в тяжелом молчании. Николай почти не выходил из комнаты, ел мало, лекарства пил те, что Вера из больницы приносила. Анна Степановна готовила, убирала, но радости в доме не было.
Соседи действительно начали говорить. Одни осуждали — как можно отца выгонять, другие понимали — где он был столько лет?
В субботу снова собрались все дети. На этот раз разговор был спокойнее.
— Слушайте, — сказала Вера, — мы не звери. И правда не звери.
— Но и дурочками себя чувствовать не хотим, — добавил Михаил.
— Что предлагаешь? — спросил Петр.
Вера помолчала, подбирая слова.
— Оставим его. Но на условиях. Пока может — по хозяйству помогает. Дрова колет, огород копает. Как совсем плох станет — будем ухаживать. Но... — она посмотрела на мать, — извинений мы от него не хотим. И прощения не даем. Делаем то, что совесть велит, а не то, что люди скажут.
Анна Степановна закрыла глаза.
— Может, это и правильно.
— Мам, — сказала по телефону Светлана, — а ты согласна?
— Согласна. Вы взрослые, сами решайте. Я уже натерпелась, слушая, что люди говорят.
Михаил поднялся, подошел к окну.
— Значит, так. Живет, но не как хозяин, а как... как работник по дому. Заболеет — лечить будем. Умрет — похороним по-человечески. Но любви от нас пусть не ждет.
— Жестоко, — прошептала Катя.
— А по-другому нельзя, — ответила Вера. — Некоторые вещи прощать нельзя. Можно понять, можно пожалеть, но простить... нет.
Через месяц Вера сидела на крыльце, смотрела, как отец колет дрова во дворе. Движения у него были неуверенные, часто останавливался. Но работал.
Михаил подошел, сел рядом.
— Как думаешь, правильно делаем?
— Не знаю, — честно ответила Вера. — Но по-другому не могу.
— Мать стала спокойнее, — заметил брат. — Видно, что легче ей стало.
— Да. Она всю жизнь боялась, что люди осудят. А мы решили — пусть судят. Мы по совести живем.
Анна Степановна вышла из дома, позвала Николая ужинать. Он поднял голову, кивнул, сложил топор.
— Страшно представить, что было бы, если бы мы его выгнали, — сказал Михаил.
— А страшно представить, что было бы, если бы мы его полностью простили, — ответила Вера. — Как будто те пятнадцать лет ничего не значили.
Они поднялись и пошли в дом. За столом сидела вся семья — мать, отец, дети. Как будто полная семья. Но каждый знал, что это только видимость. Настоящая семья — это те, кто остался тогда, в девяносто первом. Те, кто держался друг за друга, когда было трудно.
А остальное — это просто милосердие. Человеческое милосердие, которое не требует любви, но требует совести.
Вера посмотрела на мать. Анна Степановна впервые за много лет выглядела спокойной. Наконец-то она перестала бояться того, что скажут люди, и стала жить так, как подсказывает сердце.
И это было правильно.