Глава 8
Бывшего бойца десантно-штурмового батальона, ныне служащего в охране прифронтового госпиталя, Никиту Левкова прибывший следователь допрашивать почему-то не спешил, решив сначала обстоятельно побеседовать с начальником караульной смены. Потому солдату ничего другого не оставалось, как вернуться на пост и продолжить наблюдение: ему приказали присматривать за тем местом, где осталось тело вражеского солдата, чтобы никто туда не подходил – вскоре должен были прийти следователь с экспертом-криминалистом, а потом прибыть санитары, чтобы забрать тело.
Никита прошёлся вдоль ворот один раз, второй, а потом заметил с той стороны, где лежал убитый им враг, странное шевеление. Боец замер, потянулся к биноклю и, посмотрев в окуляры, едва не выронил оптику: ему показалось, что рука трупа шевельнулась. Левков протёр глаза, помотал головой, прогоняя сомнения. «Да ну, не может этого быть, я же сам всё видел», – подумал он и снова поднёс бинокль к глазам, а спустя пару секунд изумлённо выдал нецензурную фразу, означавшую у него степень крайнего удивления.
«Он что, в зомби обратился?!» – подумал Никита. Совсем недавно он начал читать один большой роман, который захватил его с первых страниц. Там рассказывалось, как из одной секретной лаборатории вырвался вирус, превращающий почти всё живое в ходячих мертвецов. Теперь, глядя на то, как шевелится тело расстрелянного нациста, Левков испытал нечто подобное тому, что переживали персонажи той книги.
– Лёха, присмотри за мной, – сказал он пулемётчику.
– Зачем? – не понял тот.
– Мне старшой приказал поглядеть на двухсотого, которого мы завалили. Сказал: будешь в охранении, пойди проверь, всё ли в порядке, – ответил Никита.
– А что с ним может случиться? Ёжики в лес утащат для пожрать от пуза? – пошутил пулемётчик и рассмеялся.
– Присмотри, говорю, – командным тоном сказал Левков и, взяв автомат на изготовку, медленно двинулся в сторону убитого боевика.
Подошёл медленно, словно тот был заминирован, присмотрелся. Ничего. Ни единого намёка на то, что этот человек живой или «восставший из мёртвых». «Мерещится же ерунда всякая», – подумал Никита, но стоило ему развернуться, как сзади раздалось подозрительное шуршание. Он резко обернулся, вскидывая автомат и готовый дать очередь во всё, что движется, но едва не выронил оружие, когда увидел, что покойник смотрит на него. Боец замер, медленно опуская ствол автомата, уставившись в ответ на того, кто по всем признакам должен быть на том свете. «Он… правда… зомбаком стал?!» – пронеслась в голове безумная мысль.
– Помоги… – прохрипел лежащий, после чего бывший штурмовик рванул к воротам госпиталя так, словно за ним гналась целая толпа жаждущих поживиться им зомби. Он пролетел мимо изумлённо глядящего на него пулемётчика и помчался к приёмному отделению. Разум возобладал над фантазией: Никита вдруг чётко осознал, что лежащий там, в канаве, живой несмотря на то, что в него попало столько пуль.
Боец ворвался в модуль, наткнулся на первую попавшуюся медсестру и сказал задыхающимся голосом:
– Там… у ворот… раненый! Помогите ему!
– Где? – изумилась медработник.
– За мной! Я покажу! Скорее! – почти прокричал Левков.
Вскоре он уже ехал к выходу на санитарной «буханке» вместе с дежурной бригадой. Те даже спрашивать не стали, кто именно ранен и как, – они привыкли сначала реагировать, а потом уже разбираться, как лечить пациента, поскольку в таких ситуациях счёт шёл буквально на минуты.
– Вот он! – закричал Никита, показывая на тело у обочины, когда машина поравнялась с ним.
Водитель ударил по тормозам, «буханка» с металлическим скрипом резко остановилась, подняв пыль на асфальте, задние двери распахнулись, и оттуда к человеку, на которого показал бывший штурмовик, бросились медики с носилками. Они проверили пульс и дыхание, поняв, что раненый находится в критическом состоянии, оказали ему первую помощь, но всё помнимому – с первого взгляда было понятно, что здесь нужна срочная операция, притом не одна.
Вскоре Левков провожал взглядом «буханку», которая понеслась в сторону госпиталя. Сам он неспешно вернулся на свой пост, и пулемётчик, изумлённый увиденным, спросил его:
– Никита, что это было сейчас?
– Трёхсотого увезли, тяжёлого.
– Которого мы полчаса назад… да? – послышался вопрос.
– Да.
– Как это? Мы же в него из трёх стволов…
– Не знаю, следи за дорогой, – прервал его рассуждения Левков. Он отошёл подальше от товарища, посмотрел на небо и коротко перекрестился. «Господи, спаси и сохрани меня… – подумал и добавил, – грешного». Боец вдруг понял, что меньше часа назад едва не стал причиной смерти обычного человека. Почему обычного, а не «нациста», «боевика» и прочее, как их теперь называют? Потому как если небеса даровали ему жизнь после лавины огня, которую на него обрушили караульные, значит, там считают – рано ему на тот свет. «А разве такое бывает с очень плохими людьми? – задался мысленно вопросом Никита и сам же ответил на него: – Нет».
В это же самое время раненого пронесли прямиком в операционную и вызвали хирургическую бригаду. Когда военврачи Соболев и Жигунов прибыли туда, то нимало удивились: на столе мало того, что человек, на котором места живого не было. Так ещё и в натовской военной форме, а значит – враг. Но кто он, это потом Особый отдел разберётся, а пока оба хирурга приступили к спасению своего пациента.
Операционная будто ожила в мгновение ока. Фраза «множественные пулевые ранения, большая кровопотеря, состояние критическое», сорвавшиеся с уст хирургической медсестры Петраковой, заставили всех прийти в движение без лишних вопросов. Хирурги уже надевали стерильные костюмы, когда анестезиолог, доктор Романенко, проверял уровень наркоза и готовность системы жизнеобеспечения. Медсёстры занимали свои места у оборудования, настраивали аппараты, подавали инструменты, держали наготове систему переливания и плазму.
Пациент лежал неподвижно, кожа его походила на воск, дыхание было поверхностным, пульс едва прощупывался. Уже через минуту после начала работы врачи поняли, что ситуация гораздо хуже, чем они предполагали. Алая жидкость ещё сочилась из нескольких раневых каналов, особенно опасной выглядела зона левого подреберья – там явно была пробита селезёнка. Правое лёгкое частично не расправлялось, свидетельствуя о повреждении. Левая рука оказалась перебита в плечевом суставе. Ноги покрыты множественными ранами, но, к счастью, крупные сосуды остались невредимыми. Седьмая пуля, прошедшая сквозь правый бок, обошла кишечник буквально на миллиметры, оставив глубокую, но менее критичную травму.
– Первым делом – остановить кровотечение, – скомандовал военврач Соболев, беря скальпель в руки.
Коллега Жигунов переносным аппаратом УЗИ осмотрел брюшную полость, выявив, что пострадали селезёнка и правая почка. Если первую спасти уже не получится, то у второй, вероятно, есть шанс на исправление, – кажется, пуля только задела орган, а не пробила его, что сразу бы привело к однозначному решению об ампутации. Поняв, в каком направлении нужно двигаться, доктор сделал несколько быстрых движений, формируя доступ, затем принялся пережимать и ушивать перебитые сосуды, пока медсестра работала отсосом.
– Здесь нужно удалять, – сообщил он, взглянув на Соболева и показывая на селезёнку.
– Принято. Занимайся этим, я пока выше. Анестезия? – спросил старший хирург.
– В норме, поддерживаю давление, – ответил Романенко, не отрываясь от монитора. Он вводила препараты, которые помогали сердцу продолжать работать, несмотря на шок и потерю крови.
Военврач Соболев аккуратно вскрыл грудную клетку, обнажив лёгкое. Пуля задела нижнюю долю. Хирург начал аккуратно устранять повреждение, в то время как Петракова установила дренаж для удаления воздуха и жидкости из плевральной полости.
– Требуется больше объёма, – произнесла одна из медсестёр, передавая новую порцию плазмы.
– Да, давайте, – кивнул Романенко, следя за показателями пациента.
В этот момент монитор взвыл тревожным сигналом. Сердце замедлило ритм, затем остановилось.
– Остановка! – объявила Галина Николаевна.
– Массаж! – скомандовал Соболев и сам принялся его проводить, пока военврач Жигунов продолжал операцию. Ситуация оказалась крайне сложной: два параллельных процесса – реанимационные действия и работа с внутренними органами. Но команда действовала, как часы. Один из врачей переключился на сердце, второй – на завершение этапа операции.
– Адреналин ввели? – спросил Дмитрий, осторожно качая главную мышцу.
– Ввели!
– Давайте, коллеги… – произнёс Жигунов, не отрывая взгляда от пациента.
Через десять секунд сердце снова забилось, даже не пришлось использовать дефибриллятор. Соболев вернулся к тому, на чём остановился. Оба хирурга знали: времени остаётся всё меньше. Остановка сердца – это самый наглядный показатель, что организм не справляется с запредельной нагрузкой.
Работали быстро, но аккуратно. Селезёнка была удалена, повреждённая почка частично восстановлена. Грудная рана обработана, система дренажей установлена. Раны на конечностях требовали второго этапа операции, но сейчас задача состояла в том, чтобы стабилизировать состояние пациента.
Анестезиолог тем временем следил за реакциями организма, контролировал дыхание. Мониторы показывали, что раненый сопротивляется прямой отправке в другой мир, но ещё слишком слаб, и война тьмы и света в нём продолжается. Тут же снова раздался сигнал тревоги, а кривая линия сердцебиения превратилась в ровную, и кардиомонитор опасливо запищал.
– Остановка! – заметила Петракова.
– Повторяем! – скомандовал Соболев и возобновил массаж. На этот раз сердцу понадобилось чуть больше времени, – оно забилось через минуту. На лицах медиков мелькнуло облегчение, но времени расслабляться не было.
– Продолжаем, – коротко сказал Дмитрий, возвращаясь к работе.
Когда основные этапы операции были завершены, и пациент стабилизировался, хирурги сделали паузу. Их одежда была пропитана потом, но никто не обратил на это внимания.
– Всё, – сказал военврач Соболев, снимая перчатки. – Мы его удержали на этом свете.
– Ещё не вышел из зоны риска, – добавил хирург Жигунов, – но шанс есть.
– Больше, чем был, когда его только привезли, – кивнул Романенко.
На лице каждого члена операционной бригады читалось напряжение, но также и чувство выполненного долга. Они знали, что спасли человека, которому, казалось бы, не должно было остаться места среди живых. Раненого перевезли в реанимацию, под наблюдение коллег, хирурги покинули операционную, а поскольку других процедур не планировалось, приняли душ и решили поужинать, в кои-то веки для этого выдалось свободное время.
– А кто он такой? – спросил Гардемарин, когда шли к столовой. – Судя по форме, боевик. Но как здесь оказался? Не припомню, чтобы к нам пленных привозили.
– Да кто его знает? Может, везли на лечение, да он из машины сиганул и решил убежать? – предположил Соболев.
– Тогда бы у него было какое-то заболевание, а мы ничего с тобой, кроме огнестрела, не увидели, – парировал Денис.
– Будущее покажет. Кстати, а вот и Полиночка, наша радость, – улыбнулся чеширским котом Гардемарин, когда увидел медсестру Каюмову, которая шла в их сторону с пачкой медицинских карт.
Соболев бросил на друга осуждающий взгляд. Ему показалось на мгновение, что в Жигунове проснулся тот самый отчаянный бабник, со славой которого ему пришлось распрощаться после обретения семьи, причём сразу с двумя детьми – родным сыном и приёмной дочкой. Только Соболев знал: если кто-то хотя бы намекнёт Денису, что Ниночка ему не родная, – прибьёт.
Опасения оказались напрасными: Жигунов расплылся в улыбке просто потому, что хорошее настроение. Так он другу и сказал, а когда медсестра оказалась рядом, спросил её:
– Полина, не подскажешь, что-то известно о том боевике, которого мы с коллегой Соболевым только что за шкирку из могилы вытащили?
– Да, вот здесь, в его карте, всё написано, – протянула она папку. – В его рюкзаке нашлись документы.
Жигунов стал читать вслух:
– Захар Мищук, 22 года, уроженец Николаева, рядовой 37-й отдельной бригады морской пехоты… – хирург вернул медсестре карточку, поблагодарил, и девушка поспешила уйти, чтобы не мешать их беседе.
– Живучий этот Захар оказался, как кошка, – сказал доктор Соболев. – Столько попало в него, и ещё дышит.
– Нашими стараниями, – заметил Гардемарин. – Ну, и, разумеется, на всё воля Божья.
Обсуждая дальше дела насущные, врачи продолжили путь в столовую.
***
Захар Мищук лежал в палате, окутанный полумраком искусственного света. За окном шелестели деревья. Тишина в помещении была необычной – мягкой, убаюкивающей. Глаза раненого были закрыты, дыхание – размеренное и глубокое. Постепенно его сознание начало рисовать сон.
Он стоял босыми ногами на тёплом песке, на который лениво накатывались волны Южного Буга. Солнце играло на воде бликами, будто усыпая её золотой крошкой. Воздух был наполнен запахами лета – свежей травы, ромашек, далёкого дыма от костра и чего-то ещё… чего-то родного, что невозможно описать словами.
Рядом с ним шла Ксюша. Её волосы развевались от лёгкого ветерка, платье трепетало, как крылья бабочки. Она смеялась, глядя на мужа.
– Подожди, – сказал он, отходя чуть в сторону, где росли цветы – белые ромашки, жёлтые купавки, голубые васильки. Когда букет стал большим, вернулся к жене и протянул ей.
– Это тебе, – произнёс просто.
Ксюша взяла цветы с благодарной улыбкой, прижала к груди. Они пошли дальше по берегу, и вскоре жена остановилась:
– Ой, смотри!
У самой воды, совсем рядом, сидели четыре разномастных котёнка. Когда Ксюша протянула к ним руку, начали тереться о её ладонь, обнюхивать пальцы, радостно мяукая.
– Посмотри, какие хорошие, – сказала девушка, присаживаясь и придерживая большой живот одной рукой, другой поглаживая каждого по очереди. – Такие доверчивые…
Захар смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё становится тепло. Всё вокруг замерло во времени. Река текла, котята мурлыкали, Ксюша улыбалась, и он тоже. Никаких ран, никакой боли, никакой войны. Только мир, любовь и надежда.
Дежурная медсестра, проходя мимо Захара, заметила на мониторе лёгкое изменение. Пульс пациента немного участился, не сильно, но достаточно, чтобы обратить внимание. Она подошла ближе, проверила показания, затем невольно задержала взгляд на лице молодого человека. Хотя он всё ещё находился под действием анестезии, на губах его играла едва уловимая улыбка.