Глава 7
Боец госпитальной охраны по имени Никита Левков, прежде чем оказаться на этом относительно спокойном и, как многим казалось, тыловом посту, два года почти отслужил в десантно-штурмовом батальоне. Он прошёл огонь, воду и не один бой – с утренним туманом над воронками и с пульсирующей в висках мыслью, что это может быть последний бой. После серьёзного ранения ему предложили на выбор: остаться и продолжать службу в зоне СВО, но подальше от переднего края, где всё решается в секунды (а ему уже так быстро состояние здоровья не позволяет), или демобилизоваться и вернуться в гражданскую жизнь.
Левков, которому недавно исполнилось сорок три, выбрал первое. Не из страха, не из усталости – просто потому, что дома его уже давно никто не ждал. Родители умерли ещё до войны, с женой он развёлся три года назад, дети остались с матерью, и всё общение сводилось к редким звонкам. В прошлом году он выплатил последние алименты, помог младшему с поступлением в университет, а потом уехал сражаться за Родину.
Он принял назначение в госпиталь без лишних вопросов. Форма, распорядок, оружие – всё привычное. Только тишина здесь звенела иначе, и ночные смены были полны какого-то вязкого напряжения, будто даже стены знали, что война совсем рядом.
В тот день он стоял у ворот, когда вдалеке показался странный силуэт. Сначала просто расплывчатое пятно на горизонте. Но с каждым шагом оно приближалось и всё сильнее заставляло бойца насторожиться. Он достал дежурный бинокль, приложил к глазам, и сердце неприятно сжалось. Незнакомец был одет в форму, явно не отечественную. Цвет, крой, разгрузка – всё говорило о том, что перед ним солдат вражеской армии. К тому же тот шёл как-то странно, сгорбленно, придерживая грудь обеими руками, словно у него под курткой что-то важное или опасное.
В голове бойца мелькнула тревожная мысль: это может быть камикадзе. Если под камуфляжной курткой у него заряд, и он приблизится к воротам вплотную, последствия могут быть катастрофическими. Госпиталь – не казарма, здесь и раненые, и врачи, и санитарки. Рванёт, и погибнут и пострадают очень многие.
Левков выкрикнул первое требование: немедленно остановиться и положить оружие на землю. Голос его был громким, отточенным за годы службы, без тени сомнений. Однако незнакомец, вместо того чтобы подчиниться, продолжил идти. Более того, начал расстёгивать куртку – и Никита сразу понял: это может быть началом активации взрывного устройства. Он мгновенно повысил голос, почти крикнул:
– Руки на виду! Оружие на землю, быстро!
А затем добавил, как полагается по уставу, но с очень искренним намерением:
– Или буду стрелять!
Ответ сбил его с толку. Незнакомец выкрикнул что-то бессвязное – про то, что сдаётся, но у него, мол, «опята» или «котята». На этом расстоянии и через усиленный голос команд страх смешался с абсурдом. Охранник нахмурился: похоже, противник под чем-то тяжёлым. Или сильно контужен. Или просто псих. Но кто в здравом уме попрётся с автоматической винтовкой, возможно с зарядом, к военному госпиталю? А если всё это – элемент операции по дестабилизации обстановки?
Боец в третий раз чётко, с паузами проговорил команды. Начал считать. Приготовился стрелять. К удивлению, противник наконец замер, начал что-то долго и суетливо вытаскивать из-под куртки. Выложил на асфальт что-то мягкое, неразборчивое. Затем медленно сорвал с себя винтовку и, с усилием, бросил её в сторону, почти под кусты у обочины. Только тогда поднял руки.
Левков не спускал с него прицела. Рядом уже давно был сослуживец, устроившийся в дзоте у крупнокалиберного пулемёта, а чуть дальше из-за бетонной будки КПП выглядывал офицер – начальник караула. Все были наготове.
– Ложись! Лицом в землю! – скомандовал Никита.
К его удивлению, незнакомец подчинился. Без возражений, без выкриков. Просто лёг, раскинув руки, словно знал, что это его единственный шанс остаться в живых.
– Дёрнешься, и тебе конец! – предупредил боец, даже не пытаясь скрыть напряжение в голосе. Глаза его скользнули в сторону командира, и в этом взгляде был немой вопрос: «Что дальше?» Разум подсказывал: вызывать сапёров. Пусть проверят боевика, одежду, вещи. Вдруг у него что-то на таймере? Но другая мысль, более тревожная, тут же перекрыла первую: а если всё это отвлекающий манёвр? «Пока мы тут с ним возимся, дроны уже в небе, наводка пошла с соседнего леса, минута – и удар. Госпиталь ведь без ПВО. Вот же…»
Внезапно боевик, лежавший до этого смирно, как будто безжизненный, резко вскочил и метнулся в сторону обочины, будто что-то вспомнил или решил, что шанс на спасение ещё есть. Движение было настолько внезапным и резким, что у Левкова мгновенно сработали рефлексы. Реакция бывшего штурмовика, натренированного годами боёв и мгновенных решений, была молниеносной: не выпуская фигуру из прицела, он нажал на спусковой крючок.
Автомат задергался в руках, выплевывая короткие, резкие очереди, отдачей впечатывая приклад в плечо. Почти одновременно прозвучала офицерская очередь – короткая, чёткая, и сразу за ней загрохотал пулемёт. Всё смешалось: звон гильз, резкий треск выстрелов – и внезапно тишина. Нациста отбросило в сторону, его тело прокатилось по дороге и, перевернувшись, замерло в придорожной канаве, наполовину скрывшись в траве.
На несколько секунд повисло напряжённое молчание. Все ждали, не будет ли ещё взрыва, не последует ли атака с тыла или с неба. Но ничего не случилось. Воздух остался неподвижным, только пыль медленно оседала и пороховой дым рассеивался. Офицер, наконец, сказал, кивнув в сторону поверженного:
– Надо бы осторожно подойти и посмотреть. Вдруг ещё живой. Или заминирован.
Бывший штурмовик шагнул вперёд.
– Я схожу, товарищ лейтенант, – сказал спокойно.
Офицер не возражал. Он понимал: этот человек не из тех, кто боится. А сам солдат и не чувствовал страха. В нём давно уже не было чувств. После ранения и перевода сюда, в тыл, жизнь казалась чем-то призрачным, скомканным. Он выполнял приказы, ел, спал, дежурил, но внутри было пусто. Просто лямка. Просто служба. Просто дожить до чего-то… сам не знал до чего.
Левков шёл к неподвижной фигуре, держа оружие наготове, пока не убедится, что опасности больше нет. Подошёл вплотную. Боевик получил несколько попаданий. С такими повреждениями не выживают. И всё же бывший штурмовик не торопился. Присел, осмотрел тело. В первую очередь – на предмет взрывчатки.
Осторожно прощупал разгрузку, куртку, рюкзак, который валялся рядом. Ни проводов, ни подозрительных коробочек. Нож, три магазина, простая фляга и несколько таблеток в упаковке –обезболивающее. Гранат при себе не было. Рюкзак, грязный, сдутый, будто вообще ничего в нём не носили.
Никита поднялся и собрался было возвращаться на пост, но взгляд его зацепился за что-то у самой обочины – как раз в том месте, куда зачем-то метнулся боевик в последнюю секунду. Он остановился, вгляделся, сделал шаг ближе и вдруг понял. Там, под кустами, сбившись в дрожащий комок, сидели четверо котят. Совсем маленькие, может, месяца два-три от роду. Крошечные, грязные, напуганные. Один был рыжим, второй – чёрно-белым, остальные грязно-серыми. Они мелко дрожали и таращили на бойца огромные глаза, полные страха и недоверия. Левков замер. В голове странно щёлкнуло: «Так вот зачем…»
– А вы откуда тут взялись? – тихо произнёс он, сам не веря увиденному, протянул ладони. Котята зашипели, по-детски жалобно, пытались отползти назад, но земля под лапками была мокрой, вязкой. Один попробовал укусить перчатку. Солдат аккуратно собрал их, укладывая в сгиб куртки. Они почти не сопротивлялись – слишком слабы были, чтобы бежать.
Никита вернулся на КПП. Вышедший навстречу офицер глянул на котят с удивлением:
– Эти откуда здесь взялись?
– У обочины сидели, товарищ лейтенант. Может, боевик их принёс. Может, сами как-то сюда попали, не знаю, – отрапортовал солдат, аккуратно придерживая свёрток.
Офицер нахмурился, потом прищурился:
– Хм… А это не те ли самые, о которых тут весь госпиталь гудит? Говорят, повариха Маруся ищет их весь день. У кошки Алиски, вроде как, котята пропали. Кто-то унёс. Может, они?
Солдат пожал плечами. Он и правда не знал. Кошками не интересовался. Всю жизнь был собачником. Когда сыновья были маленькими, у них жил корги – добрый, весёлый пёс. Прожил 16 лет, и когда умер, в доме словно потух свет. Потом жена подала на развод, детей оставила себе, и уже тогда он начал чувствовать: всё рушится. Потом – съёмная квартира, молчание на звонки, война.
– Ты вот что, – сказал офицер. – Отнеси-ка их к Марусе. Знаешь её? Пухленькая такая, добродушная. В столовой всех пирожками угощает.
Солдат кивнул.
– Потом возвращайся. Следователи скоро приедут. Показания будем давать.
– Есть! – отозвался Левков и, прижимая к груди дрожащих малышей, направился в сторону кухни.
***
Обнаружив в «таблетке» единственного из помёта, Маруся так обрадовалась, что сразу отнесла его к Алиске. Раненая кошка сразу признала одного из своих малышей и принялась его вылизывать, а тот прижимался к матери в поисках источника молока. Собрался было прильнуть к нему, чтобы подкормиться, но этот момент заметила медсестра Зиночка. Подошла и убрала котёнка от кошки:
– Маруся, во-первых, молока у Алиски нет, после такого стресса это невозможно. Во-вторых, даже если оно и есть, то просто представь количество химических соединений у неё в крови. Для малыша они могут стать отравой.
Повариха вздохнула, прижимая котёнка, и сказала медсестре:
– Спасибо, что предупредила. Я не знала, – потом посмотрела на Алиску. – Ничего, он будет рядом с тобой, принесу ему коробку сюда, не волнуйся.
Неизвестно, поняла ли кошка сказанное ей, но Марусе показалось, что её мордашка стала менее тревожной, чем прежде. Было, конечно, очень жаль остальных малышей, но… Что поделаешь. У какого-то беспринципного гада поднялась на них рука. Повариха, подумав об этом, утёрла случайную слезинку. Посмотрела на часы и поняла, что пора возвращаться на кухню, – скоро обед, нужно работать.
После обеда, когда основной поток посетителей схлынул, к заднему входу в столовую подошёл боец. Одна из поварих сразу его узнала – он служит в охране госпиталя, бывший штурмовик. Был ранен, а потом решил остаться здесь.
– Тебе кого? – спросила она.
– Мне бы Марусю.
Повариха хмыкнула.
– То одному Маруся нужна, то другому. Она у вас мёдом намазанная, что ли? – пошутила, но солдат никак не её юмор не отреагировал. Просто стоял и смотрел, держа пакет, в котором что-то шевелилось.
– У тебя там чего? Рыба? Или раков в речке наловил?
– Мне нужна Маруся, – упрямо повторил боец.
– Ладно. Стой тут, жди, сейчас позову, – недовольным тоном ответила повариха и скрылась.
Вскоре выглянула Маруся, удивлённо посмотрела на охранника:
– Вам чего?
– Вот, нашёл неподалёку от ворот госпиталя с той стороны, на обочине сидели, – сказал он, протягивая пакет. Повариха, заглянув туда, ахнула:
– Это же Алискины котята! – она изумлённо уставилась на воина. – Но как?! Почему?!
– Не знаю, – пожал плечами боец. – Мне пора, приказ, – и он быстро ушёл.
– Спасибо! – крикнула Маруся ему в след, потом достала четыре тёплых пушистых комочка и поочередно перецеловала им мордочки. – Маленькие мои! Какое счастье, Господи! Вот Родя-то обрадуется! – и помчалась в помещение с Алиской, чтобы собрать всё кошачье семейство воедино.
***
Водитель Раскольников себя агрессивным никогда не считал. Он рос спокойным и рассудительным, а если в юности и случилась пара драк, то ничего особенного. Так, один раз схлестнулся с мальчишкой из соседнего двора, который возомнил себя крутым и потребовал плату за проход через арку их дома. Второй – когда в 11-м классе крепко поссорился с лучшим другом. Так сильно, что дошло у них до рукоприкладства, и на том дружба кончилась.
Но теперь, догадавшись о том, что именно начфин Кнуров украл котят Алиски и бросил их где-то в лесу, а может даже убил, вызывала в парне глухую ярость, которая требовала выхода. В душе ещё теплилась надежда, что малыши живы, а значит следовало торопиться. Водитель решил пойти к капитану и прямо спросить, какого дьявола он устроил эту мерзость. Ну, а если не ответит ничего вразумительного, Раскольников решил наказать Прохора Петровича. По-своему, по-мужски. Приложить несколько раз фейсом об тейбл, до хруста костей с хрящами, чтоб в другой раз неповадно было.
Про воинскую дисциплину и необходимость соблюдать субординацию Родион напрочь забыл. Равно как и про то, что они не просто в армейской части, а в зоне СВО, где действуют, преимущественно, законы военного времени, и пусть об этом не говорится открыто, но по сути так оно и есть.
Раскольников, заклеив дыру в колесе УАЗика, на котором ездил начфин, пошёл к нему в кабинет, чтобы доложить об этом и… всё остальное. Когда постучался, изнутри раздалось «Войдите!» Водитель зашёл, кратко сообщил, что причиной прокола был ржавый гнутый гвоздь. Он был извлечён, место зачищено и заклеено. Капитан рассыпался в благодарностях, сказав, что помнит про «пузырёк» в качестве оплаты за услуги шиномонтажника.
– Засунь себе свой пузырёк знаешь куда? – неожиданно угрожающим тоном произнёс Родион, и начфин поднял брови.
– Повтори, что ты сказал, боец? – спросил он.
– Уши прочисти, если слышишь плохо. Может, ты контуженный?
Кнуров медленно поднялся со своего места, уставившись на Раскольникова. В глазах заплескалась злоба.
– Ты как разговариваешь со старшим по званию?.. – и добавил ещё парочку оскорбительных слов.
В ответ Родион произнёс такое, что в приличных изданиях публиковать запрещено, а потом спросил:
– Ты зачем котят у Алиски украл? И где они, что сделал с ними?! Признавайся!
Кнуров ошеломлённо смотрел на водителя, не понимая, как быть. В отличие от Родиона, ему за всю жизнь драться ни с кем не доводилось. Ни сам не бил никого, ни в ответ не получал. Потому и не знал, как вести себя с разозлившимся хамом, который пришёл предъявлять за котят. Начфин вдруг ощутил, что ещё немного, и он сдержать себя в руках не сумеет.