Глава 6
Через два дня иду в отделение травматологии проведать Варвару Алексеевну Горемыкину. Она поступила к нам с подозрением на перелом плеча, и я, как заведующая отделением неотложной помощи, чувствую за неё особую ответственность. Не считая того, что она сказала о знакомстве с Народной Артисткой СССР Копельсон-Дворжецкой, а для меня это чрезвычайно много значит.
Прежде чем навестить старушку лично, уточняю состояние у лечащего врача, чтобы не показаться бестактной. К счастью, обошлось без необходимости в операции. Перелом плечевой кости без смещения, заживает стабильно, осложнений нет. МРТ не выявило ни отёков мозга, ни иных возрастных или посттравматических аномалий.
Других повреждений тоже нет: ни трещин, ни ушибов внутренних органов, ни скрытых гематом. Варвара Алексеевна в полном сознании, в ясном уме, ест с аппетитом, даже шутит с младшим медицинским персоналом. Если всё пойдёт так же благополучно, через пару месяцев она сможет вернуться к своей обычной жизни – со своими книгами, утренним чаем в фарфоровой чашке и обязательной прогулкой по скверу. Такой я представляю себе её жизнь, по крайней мере.
Заранее готовлюсь к важной встрече. Мне кажется, рассказ Горемыкиной раскроет мне какую-то тайну из жизни Изабеллы Арнольдовны. Может, даже и не одну? Еду в цветочный магазин неподалёку и покупаю нежные розы – не яркие, кричащие, а спокойные, кремово-персиковые, с тонким ароматом. Те, что не режут глаз, а радуют взгляд. К ним – аккуратную стеклянную вазу. Не выношу, когда цветы стоят в трёхлитровой банке, из-за этого сразу теряется всё очарование.
Насчёт фруктов, которые принято у нас приносить выздоравливающих, сомневаюсь. Всё-таки для них нужны крепкие зубы, а с этим у Варвары Алексеевны, как у большинства в её возрасте, непросто. Вместо фруктов беру натуральные соки. Диабета у неё нет, значит, можно позволить немного сладкого – апельсиновый, грушевый, немного облепихового. Пусть радует себя, пока идёт восстановление, да и витамины лишними не будут.
Прихожу в палату. Варвара Алексеевна сидит на койке у окна, прямая, почти торжественная, как будто вовсе не в больничной палате, а на приёме у важных гостей. Рука в гипсе аккуратно уложена поверх одеяла, правая свободна – она ею чуть поправляет ворот больничной рубашки. Несмотря на возраст и недавнее падение, в её облике ощущается какая-то внутренняя собранность, как будто у неё всё под контролем. Лицо спокойное, но стоит мне войти, как оно озаряется живой, искренней улыбкой.
– У меня ещё вчера была соседка, – говорит она, прежде чем успеваю что-то спросить. Голос бодрый, чуть ироничный, с интонацией человека, который умеет наблюдать и привык всё замечать. – Её выписали. Молоденькая была, шумная… Всё по телефону, да по телефону. А теперь тишина. Никого не положили. Так что можем спокойно поболтать, никому не помешаем.
Я ставлю вазу с розами на подоконник, разворачиваю её к свету – так цветам будет лучше. Варвара Алексеевна поворачивает голову и долго смотрит на них. Улыбка на её лице становится мягче, чуть грустнее, как будто эти цветы вызывают в ней какой-то воспоминание, но она не спешит его озвучивать.
– Ах, какие красивые… и не банальные, – говорит она, чуть наклоняясь. – Спасибо, Эллина Родионовна. Это так… неожиданно приятно. Сейчас редко кто приходит с цветами. Всё как будто спешат, торопятся, на бегу...
Я замечаю, что в её голосе нет укоров, только тёплое удивление и благодарность. Мы почти не знакомы, виделись лишь в тот день, когда её привезли в нашу клинику, но старушка смотрит на меня, как будто знает меня давно и хорошо. По глазам понятно: ей хочется говорить, может быть, даже не столько со мной, сколько вслух, чтобы не держать всё в себе. Она носит внутри что-то важное, это просится наружу. Недаром же в прошлый раз, когда я спросила её про Изабеллу Арнольдовну, Варвара Алексеевна так оживилась. Я не тороплю её. Сажусь на стул у кровати и просто молчу, давая ей время. И пожилая женщина, словно почувствовав эту тишину как приглашение, делает вдох и начинает говорить.
– Летом 1959 года в Сокольниках прошла Американская промышленная выставка, иллюстрирующая так называемый «американский образ жизни» и весь их уклад жизни, – начинает Варвара Алексеевна, глядя мимо меня, будто заново вглядываясь в то лето, когда ей было, наверное, чуть за двадцать. – Масштабное было мероприятие. Открывали его сам Никита Сергеевич Хрущёв и вице-президент США Ричард Никсон. Всё официально, торжественно, с флагами, гимнами, телевидением. А на самом деле – самая настоящая ярмарка тщеславия.
Старушка чуть усмехается, и в этой эмоции одновременно и приятные воспоминания, и приобретённая с годами ирония.
– Как два петуха сошлись на арене: грудь колесом, улыбки до ушей, локти по швам, а каждый только и думает, как бы поярче блеснуть. Чтобы глупым курицам, вроде нас, зрителей, стало понятно, у кого гребешок крупнее и шпоры поострее. Это я теперь так говорю, – усмехается она, словно извиняясь за свою резкость. – А тогда воспринимала всё иначе. Мы ведь жили в совсем другом государстве. Нам с утра до вечера рассказывали о коварстве империализма, о холодной войне, о враждебных планах НАТО, а тут – американцы в Москве, со своей техникой, кухонными комбайнами, холодильниками, мебелью, телевидением, модой, журналами... Всё как с другой планеты. Поразительно было. Просто невероятно.
Она снова ненадолго замолкает, будто снова погружается в атмосферу тех лет, и в её взгляде мелькает лёгкая грусть по времени, которое было, несмотря ни на что, молодым и насыщенным.
– Я тогда работала помощницей костюмера в Большом драматическом театре имени Горького, который уже тогда называли просто БДТ, – продолжает Варвара Алексеевна, и в голосе звучит лёгкая ностальгия. – Пришла туда незадолго до того, как к нам устроилась после выпуска из театрального училища Изабелла Копельсон. Или просто Белла, а для очень близких – Беллочка. Мы поначалу не слишком контактировали, каждый был занят своими делами, но однажды она очень помогла мне в самом важном – в личной жизни, если говорить откровенно.
Горемыкина немного улыбается, будто вспоминая что-то приятное и трогательное.
– Белла познакомила меня… хотя, вероятно, правильнее было бы сказать свела, но сделала она это очень корректно и умно, что никто даже, в том числе мы сами, этого почти не заметили, – с комсоргом нашего театра – Аполлинарием Мефодьевичем Великолупским, который, правда, спустя некоторое время, по настоянию горкома партии, сменил фамилию на Вежновец. В те годы партийная дисциплина была нешуточной, и такие перемены происходили не так редко, как хотелось бы. Но главное, что благодаря ей я встретила человека, который стал очень важен для меня.
Я смотрю на Варвару Алексеевну и моргаю несколько раз подряд, словно пытаясь убедиться, что услышала правильно. «Вежновец?» – повторяю мысленно, с трудом сдерживая удивление. Она произнесла именно эту фамилию, не ошиблась ли? В палате становится как-то тише, я жду паузы, чтобы задать самый простой и в то же время очень важный вопрос. Старушка кивает, едва заметно улыбаясь, словно храня секрет, который вот-вот должен стать явным.
– Главный врач нашей клиники тоже Вежновец, – начинаю я, осторожно и чуть растерянно. – Иван Валерьевич. Думала, это совпадение… Значит, Аполлинарий ему не родственник?
Варвара Алексеевна вдруг усмехается, и в её голосе слышится тёплая насмешка и лёгкая ирония.
– Как же не родственник, – отвечает она, и глаза её сверкают живым огнём. – Он его родной внук.
В этот момент внутри меня что-то трещит и лопается – словно я случайно открыла дверь в прошлое, которое никто и не думал раскрывать. Челюсть буквально отвисает, глаза расширяются до предела, и в голове крутятся тысяча вопросов, которые кажутся одновременно слишком глупыми и слишком важными, чтобы их произнести.
– Как вы сказали? – вырывается из меня безо всякой возможности сдержаться. Палата словно наполнена эхом этого слова. Я пытаюсь собраться, чтобы осмыслить это потрясение, но слова застревают в горле. Старушка смотрит на меня с лёгкой улыбкой и терпеливо ждёт, будто знает: теперь начнётся настоящая история, которой я не должна упустить ни слова.
– Что тут сложного? – говорит Варвара Алексеевна, словно разъясняя очевидное, но в её голосе слышится тихая грусть и тепло воспоминаний. – Мы с Полей поженились в 1959-м. В 1960-м у нас родился сын, Валера. Он был нашим гордостью и надеждой, как это бывает с единственным ребёнком. Но… судьба порой такие фортели выбрасывает… Когда ему исполнилось семнадцать, однажды пришёл домой с одноклассницей, показал на неё и сказал: «Мам, пап, вот моя невеста. Зовут Вероника. Мы женимся. Она беременна».
Горемыкина некоторое время молчит, глядя куда-то в пустоту, словно возвращаясь мыслями в ту далёкую, но до боли живую историю, а потом тихо, с оттенком усталости и сожаления в голосе, продолжает:
– Мы с супругом, разумеется, были категорически против этого брака. Что за глупости! – её голос становится тверже, будто отстаивая решения, которые тогда казались единственно верными. – Наш сын – единственный, талантливый мальчик, лучший в школе, особенно в языках, особенно в английском. Он даже победил на городской олимпиаде! Аполлинарий мечтал отправить его учиться в МГИМО, чтобы он стал дипломатом – это ведь было невероятно престижно, представлять интересы Родины за рубежом. Мы так гордились им и верили в его светлое будущее.
Она глубоко вздыхает, тяжело опуская глаза.
– И тут вдруг появляется Вероника – обычная девочка из нашего двора, которая не смогла отказать нашему сыну. Молодость – дело такое: страстное, порывистое, бесшабашное... Но нельзя же из-за одной ошибки ломать всю жизнь! Мы пытались понять, но не могли позволить себе допустить такую оплошность. В итоге Поля был категоричен: никакой свадьбы, никакого ребёнка. Мы помогли Веронике сделать аборт, перевели сына в другую школу, чтобы он не пересекался с прежними одноклассниками и не повторял ошибок.
Она замолкает, на мгновение глаза наполняются горечью и болью, словно старые раны снова затронуты.
– Казалось, так будет лучше для всех. Мы верили, что он сосредоточится на учёбе, реализует свой потенциал, оправдает наши надежды. Но жизнь оказалась сложнее, и никакие планы не могут удержать её в узде. Всё это стало началом цепочки событий, которые изменили не только судьбу нашего сына, но и всю нашу семью...
Варвара Алексеевна вдруг смотрит на меня, чуть улыбается и спрашивает:
– Но вы же не про меня сюда пришли послушать, верно? Вас же Белла интересует, да?
– Ваша судьба мне тоже очень интересна…
– Да ладно вам, – машет здоровой рукой Горемыкина. – Про нас с Полей я вам как-нибудь в другой раз расскажу. Так на чём мы там остановились? Ах, да. Я вам намекнула насчёт детей у актрисы Копельсон. Что ж, – она тяжко вздыхает, – с этим также связана одна очень драматичная история. Я неслучайно вспомнила ту выставку в Сокольниках. Изабелла, когда прочитала анонс, загорелась желанием посмотреть. Было лето, у неё наметился перерыв между съёмками в кино, и она мне вдруг предложила съездить вместе в Москву. Я пошла к Аполлинарию, тот поворчал для порядка, но поскольку пообещала ему по возвращении налепить его любимых пельменей, согласился. Мы с Беллой купили билеты на «Красную стрелу» и помчались в столицу.
Пока старушка говорит, голос у неё становится хриплым, я показываю ей на соки, мягко прерывая, и предлагаю попить. Она показывает глазами на виноградный, потом пьёт маленькими глоточками и возвращается к рассказу.
– Всю дорогу мы с Беллой употребляли горячительные напитки, – неожиданно с комсомольским задором признаётся рассказчица и смотрит на меня пристально, ожидая реакции. Но поскольку я молчу, не зная как это воспринимать, Варвара Алексеевна произносит дальше. – Пили кофе с коньяком, ну не водку же! – и смеется.
Я улыбаюсь, глядя на неё.
– Ой, а хотите анекдот из театральной жизни? Белка мне рассказала, кстати!
Смотрю в сторону коробки с соком. Уж не забродил ли? Кажется, старушке градус в голову угодил. С чего вдруг так развеселилась? Тяну носом, но вроде бы всё в порядке, сок обычный. Я проверяла срок годности.
– Хочу, – отвечаю на предложение.
– Молодой актер, едва выпустившийся из «Щуки», идёт устраиваться на работу в театр и размышляет: «Директора надо взять напором. Не буду мямлить!» Входит в кабинет и начинает с порога: «Значит, так. Я хочу играть, как минимум, две главные роли в сезон. Квартиру в центре, естественно. Жить за городом мне не нравится. Оклад самый высокий, плюс премиальные. На меньшее не соглашусь, можете даже не уговаривать. Да, и в детских постановках работать не собираюсь. Мне нужны исключительно серьёзные, глубокие драматические роли. Вот такие мои условия». Директор смотрит на него очень внимательно, слушает, а потом говорит: «Значит, так, юноша. Комната в общежитие на окраине города, 100 рублей оклад, в год вы сыграете у меня в сказке гриба и во второй сказке – спящего медведя. Если мне понравится, то на второй год гриб станет говорящим». Молодой актёр, почесав голову, произносит: «Ну-у-у... Согласен».
Я улыбаюсь, и почему-то кажется, что Изабелла, когда шла устраиваться на работу в БДТ, думала подобным образом. Только делать так не стала, конечно. Иначе не знало бы отечественное искусство такой великой женщины. Но Горемыкина на этом свой рассказ не закончила, я жду продолжения.