Глава 5
После разговора с мужем решаю, что он совершенно прав: дальше решение вопроса с маленьким Мишей откладывать нельзя. Но и отдавать ребёнка Гранину, словно какую-то вещь в пункте выдачи заказов маркетплейса, права у меня нет. Сначала, поскольку ощущаю ответственность за жизнь этого маленького человечка, должна убедиться, что у Никиты есть все необходимые условия для принятия сына.
У меня быт налажен: есть домработница и она же няня, наша замечательная Роза Гавриловна, есть детская комната с игрушками, в которой Мише тепло и уютно. Он снова оказался в семье, где тепло и светло, и к нему относятся, как к родному. А у Гранина что? «Запросто может нанять мальчику няню, в чём проблема? Дом у него тоже большой, места хватит на маленький цыганский табор», – замечаю сама себе, пробуждая внутренний спор.
Мне в такие моменты кажется, что я делюсь пополам. Одна половина хочет отдать мальчика, поскольку у нас с Граниным, в конце концов, уговор, и Никита согласился мне помочь в очень важном деле – избавиться от Клизмы, с которой у него некогда были более чем близкие отношения. Но вторая моя половина ведёт себя, как работник социальной службы, – некая вредная тётка сидит внутри и равнодушным чиновничьим тоном интересуется, насколько господин Гранин достоин стать папой мальчику Мише. Как подумаю о том, каким становится при этом моё лицо… уф… аж неприятно становится. Насмотрелась я на этих «социальных бюрократов».
Но прежде чем решиться, всё-таки звоню доктору Званцевой и прошу её ко мне приехать. Она мне нужна и как прекрасный педиатр, чтобы осмотреть Мишу, и как близкая подруга, с которой очень хочется обсудить перспективы передачи ребёнка Гранину. Маша быстро откликается на просьбу, даже не спрашивает, одной прибыть или с мужем, – понимает, что предстоит чисто женская посиделка.
Я давно поняла, почему подруга стала педиатром, а не выбрала какую-либо другую медицинскую специализацию. Детей она понимает с полуслова, с полувзгляда. Умеет с ними обращаться, чувствует на каком-то интуитивном уровне. Это касается и тех малышей, которые уже могут объяснить, где у них «бо-бо», и совсем крошечных, которым недоступна никакая другая эмоция, кроме громкого плача. Иногда мне кажется, что она общается с детьми на каком-то особом, почти животном языке, который люди давным-давно утратили. И каждый раз, когда вижу, как она работает, поражаюсь — как такое возможно?
Миша, когда доктор Званцева подходит к нему, сначала воспринимает её настороженно. Видя стетоскоп, принимается хныкать, а потом без промедления переходит на плач. Видимо, где-то глубоко в детской памяти осело, что такая штука, – как правило, очень холодая и жёсткая, когда её к тебе прижимают, – предвестник других, куда более неприятных моментов. Уколов, например.
Я собираюсь начать успокаивать мальчика, но Маша вытягивает в мою сторону руку с поднятой ладонью. Жест означает «не вмешивайся, всё нормально», и дальше мне остаётся лишь наблюдать, как доктор Званцева проявляет своё великолепное умение находить общий язык с маленькими пациентами. Она что-то шепчет Мише, попутно грея в ладони мембрану стетоскопа, а затем поднимает ему футболку, чтобы послушать.
Её голос звучит мягко, почти как колыбельная. Она говорит не слова, а скорее интонации, настроение, которое мгновенно смягчает напряжение в маленьком теле. Постепенно плач затихает, взгляд ребёнка становится сосредоточенным, затем доверчивым. Маша делает паузу, улыбается, и только после этого продолжает осмотр.
Маленькие дети – существа с чрезвычайно гибкой эмоциональной системой. Вот он рыдает в три ручья, а спустя мгновение смотрит на тебя серьёзно, потом тут же начинает улыбаться. Не знаю, что произносит доктор Званцева, но именно в такой последовательности у Миши всё и происходит: рыдал, посерьёзнел, заулыбался. Притом позволил незнакомой тёте не только послушать себя с обеих сторон, но даже измерить давление, пальпировать животик, постучать молоточком по коленным и локтевым суставам, а также провести ещё несколько тестов.
Потом Маша, довольная тем, как всё спокойно прошло, нежно чмокает Мишу в розовую щёчку, подходит ко мне и говорит, что можем продолжить общение в гостиной. Я соглашаюсь, а чтобы мальчику не было скучно одному, нас сменяет Олюшка. Когда прикрываю дверь в детскую, замечаю, как дочка начинает играть с Мишей. Мне радостно от этого зрелища и жаль, что скоро они станут видеться очень редко…
– Могу вас поздравить, коллега, – с улыбкой говорит подруга. – У вас совершенно здоровенький мальчик. Все реакции хорошие, кожный покров чистый, дыхание в норме, сердцебиение, как маленькие часики. Словом, мамина радость. Ой… прости, это я ляпнула, не подумав.
– Ничего, – отвечаю на эти слова тоже улыбаясь. – Послушай. Я всё никак не могу решиться отдать Мишу Гранину. Как ты думаешь, стоит?
– Элли, даже глупо о таком спрашивать, уж извини за прямоту, – уверенно говорит Званцева. – Он не твоя собственность. Звони Никите, рассказывай.
– Да, но он догадается, что Миша живёт у меня уже вторую неделю.
– Скажешь, забрали мальчика с сильной простудой, хотели вылечить, прежде чем перевозить ещё куда-то. А что может быть лучше, чем дом, где хозяйкой врач? А ещё есть прекрасная домработница, она же няня.
– Да, ты права…
Я подхожу к подруге, жестом прошу её подняться, а потом обнимаю. В этом жесте – моя огромная благодарность Маше за то многое, что она сделала для меня. И за то, как она работает, продолжая помогать людям после того, как сама лишилась малыша. Та история до сих пор болью отзывается в моём сердце. Если бы не тот трагический случай, её собственный ребёнок сейчас бы уже учился ходить…
– Ну всё, хватит меня тискать, – говорит доктор Званцева шутливо, отстраняясь. – Давай лучше, звони Гранину.
– Хочешь присутствовать при нашем разговоре?
– Конечно. И как твоя лучшая подруга, и как педиатр. Или предпочитаешь, чтобы рядом был Игорь?
– Нет-нет, – поспешно отвечаю. Не хватало его ещё в это всё впутывать глубже, чем следует. Хватит и того, что призналась и обещала всё поскорее решить. Потому просто беру телефон и прошу Гранина приехать к себе домой. Попутно сбрасываю сообщением адрес, поскольку Никита здесь прежде, само собой, никогда не был. Не знаю, понравится ли Золотову этот факт теперь, но думаю, он не будет против. Во-первых, не хочу везти Мишу домой Никите, где ничего к этому визиту не готово, во-вторых, у меня есть надежда, что отец, когда увидит сына… В общем, так гарантировано не сможет передумать. Почему я вообще это предполагаю? Ох, не знаю.
Гранин приезжает через час. Он везёт с собой бутылку красного вина и букет цветов, поскольку я ему сказала: «Есть очень важный разговор». На что надеется, когда прибывает с этим «романтическим комплектом»? Что я сообщу ему о вернувшейся любви и желании уйти к нему от мужа вместе с Олюшкой? Если Никита и правда так думает, то… я в таком случае была более высокого мнения о его умственных способностях.
Он проходит через калитку к дому, оглядываясь. То, как уютно, гармонично и красиво выглядит наш участок, ему определённо нравится. Вероятно, захочет даже завести себе «поместье». Только что делать там будет в одиночестве – мне непонятно. Клубнику выращивать с огурцами, что ли? На Никиту это совершенно непохоже. Я даже представить его не могу с лопатой в руках. Он хороший хирург, правда не слишком часто оперирующий последнее время, но сельский труженик из него, как из навоза торпеда.
Гранин входит, и мы с Машей встречаем его вдвоём. При виде подруги он теряет часть своего улыбчивого задора, но старается виду не подать. Здоровается, осматривается и отвешивает комплимент нашему с Игорем дому, говоря, что тут очень уютно и симпатично. Киваю и провожаю гостя в столовую. Вино открываю, разливаю по бокалам, но сам Никита делает лишь крошечный глоток, – он сюда приехал на своей машине.
Дальше самое сложное. Я рассказываю ему о том, что уже вторую неделю в этом самом доме живёт его родной сын, Миша. Что мне удалось выполнить свою половину сделки: я с помощью друзей (их имена не называю) вывезла мальчика из Омска, а главное – кладу перед Граниным на стол свидетельство о рождении, в котором чёрном по бледно-зелёному написано, что мальчик родился в Санкт-Петербурге в такой-то день, его мама – Альбина Тишкина, отец – Никита Гранин. Потому теперь малыша полностью зовут не Михаил Евгеньевич, как прежде, а Михаил Никитич Гранин.
Гость смотрит на этот документ, широко раскрыв глаза. Он шевелит губами, когда читает те самые буквы, которые появились, вместе с записью в ЗАГС, благодаря олигарху Галиакберову, но и об этом Никите знать совсем не обязательно. Один из богатейших людей страны сделал это, когда отошёл от гнева в адрес дочери и зятя, обманом воспользовавшихся его личным самолётом. Заодно он замял всю историю с похищением.
– Вот видишь, Никита, я слово держать умею.
– Да… Элли, а Миша… он… – произносит Гранин очень тихо.
– Я могу его сюда привести, если хочешь. Но лучше всё-таки пойти в детскую, он там как раз играет с Олюшкой, – сообщаю собеседнику.
Никита нервно сглатывает. Таким ошарашенным, иначе и не скажешь, я давно его не видела. Может, даже и никогда: он ведь с малых лет рос чрезвычайно самоуверенным, для которого не существовало сомнений в правильности его поступков. Таких людей удивить, как правило, нельзя. Они, даже если изумятся, сделают всё, чтобы этого не признавать: мол, да я так и знал. Но это умение Гранину теперь явно отказывает.
– А… можно? – спрашивает он.
– Разумеется. Я же не злыдня какая-то, чтобы сына от отца прятать, – отвечаю, встаю и веду Никиту на второй этаж.
Гранин замирает перед приоткрытой дверью в детскую. Он не заходит туда, а наблюдает за играющими малышами через узкую щелочку. Маша осталась внизу, потому я теперь с удивлением смотрю за самим гостем. Он что, даже не войдёт? Не возьмёт своего сына и дочь на руки, не поздоровается, не поцелует и не скажет, как сильно их любит? Ну, или хотя бы как соскучился?
Понятно, что Олюшка может его и не вспомнить, – они виделись всего пару раз за её короткую жизнь. И да, Гранин не станет признаваться ей, что он её родной отец, а не Игорь Золотов, – таков наш уговор, и если Никита его нарушит, я на пушечный выстрел его к дочери не подпущу, пусть хоть десяток адвокатов наймёт. В свидетельстве о рождении Олюшки написано, что она – Ольга Игоревна Золотова, и всё.
Никита молча наблюдает на малышней несколько минут, потом тихонько пятится и идёт к лестнице. Изумлённо наблюдаю за его поведением, но пока ничего не спрашиваю, чтобы дети не услышали. Возвращается на первый этаж. Гранин садится за стол, его взгляд устремлён в пространство, но он будто глядит через вещи, ничего не замечая.
– Как прошло? – спрашивает Маша, подняв брови.
– Ну… Никита посмотрел и вернулся сюда, – отвечаю ей.
– И всё? – удивляется подруга.
Киваю, и Званцева устремляет на Гранина ошеломлённый взгляд. У неё в голове тоже, как и у меня, не укладывается подобное. Столько рассуждать о сильном желании вернуть сына, уговорить меня совершить, мягко говоря, незаконное деяние, а теперь… вот долго он будет так сидеть, словно истукан?
– Никита, – прерываю его погружение в самого себя. – Может, скажешь уже что-нибудь?
– Что? А, да… прости, – не сразу откликается Гранин, растягивая рот в виноватой улыбке. – Так на чём мы остановились? Ой… ну конечно. Какой милый мальчик. Как думаешь, он похож на меня?
Очередной вопрос из разряда обезоруживающих. Даже не знаю, что и сказать на это.
– Разумеется, похож. Он ведь твой сын. Или ты уже стал сомневаться? Хочешь провести ещё один тест ДНК?
– Нет, я просто так, – произносит задумчиво.
«С этим человеком явно что-то не так», – замечаю про себя, смотрю на Машу, и она, судя по выражению лица, думает точно так же. Другой бы на месте Гранина радовался, что теперь ему вернули сына, притом от самого не потребовалось даже пальцем о палец ударить, ни рубля денег потратить! Больше того: никто не станет преследовать и добиваться возвращения ребёнка под государственную опеку, он теперь на законных основания – Михаил Никитич Гранин!
– Элли… – начинает гость, – ты понимаешь, тут такое дело…
– Да говори ты уже, ну чего мямлишь! – не выдерживает Маша.
– В общем, я познакомился с молодой женщиной…
– Поздравляю, и дальше что? В самом деле, Никита, хватит уже тянуть кота за все testis masculinus!
– Элли, когда я начинал тот наш разговор про Мишу, то Ларисы – так её зовут – ещё не было в моей жизни. Но теперь она есть, мы начали встречаться, и я думаю, что…
– Теперь наличие собственного ребёнка тебе испортит личную жизнь, да? – перебиваю Гранина, стараясь не слишком нервничать, хотя ощущаю как внутри просыпается вулкан.
– Ну зачем ты так говоришь? – удивляется он. – Я просто хотел сказать, что мне понадобится некоторое время, чтобы Лариса привыкла к мысли о том, что у меня есть сын. Наши отношения сейчас на такой стадии, когда подобное признание покажется моей девушке предательством.
Я смотрю на Машу в поисках поддержки. У меня просто нет слов. Он соображает вообще, что несёт?!
– Никита, у нас был уговор. Помнишь? Я возвращаю тебе Мишу, ты помогаешь избавиться от Клизмы. Свою часть я выполнила. Теперь твоя очередь. Или отказываешься?
– Нет-нет, ну что ты! – он даже машет руками, показывая, что подобная мысль вызывает у него бурный протест. – Разумеется, я очень благодарен тебе за сына и сделаю всё, что обещал! Просто... – опять глаза отводит, как сделавший лужу посреди комнаты щенок, – пусть пока Миша поживёт у тебя.
– Сколько? – спрашиваю резко.
– Ну… месяц?
– Ты меня, блин, спрашиваешь?! – не выдерживаю.
– Прости, прости, – поспешно говорит Гранин. – Всего месяц. Я за это время улажу вопрос с Ларисой, подготовлю для Миши комнату, найду хорошую няню, а потом его заберу. Ладно? Договорились? Или Золотов будет против? Если да, то…
– В отличие от тебя, мой муж – человек слова. Оно у него углеродное. Крепче ничего не свете нет, – отвечаю довольно холодно, только по глазам Гранина вижу – его и такой ответ вполне устраивает.
Он смотрит на часы, говорит, что его Лариса ждёт, и откланивается. Мы с подругой даже не идём его провожать – сам дорогу найдёт. Вскоре слышим, как закрывается дверь калитки, уезжает машина. Маша смотрит на меня и говорит:
– Ну что, подруга… похоже, ты снова спасаешь этого человека от самого себя, – говорит она, беря бокал.
Качаю головой, внутри всё тот же вулкан, только теперь он понемногу затихает.
– Я думала, он действительно хочет вернуть сына. Хоть что-то сделать ради него. А он просто стоит перед дверью, смотрит на Мишу через щель и уходит. Как будто это не его ребёнок, а какой-то чужой.
Маша вздыхает и ладонь на мою.
– Ты сделала, что могла, Элли. Теперь пусть сам решает, хочет быть отцом или нет. Но если он притащится через месяц и попробует просто забрать ребёнка – ты должна быть готова.
С этими словами согласна. Где-то глубоко уже формируется решение – возможно, слишком жёсткое, но единственное, что защитит Мишу.
– Если мне хоть что-то не понравится, я не отдам ему мальчика, – говорю тихо. – Не сейчас. Не так. Он не готов. И, наверное, никогда не будет. Я не позволю использовать ребёнка для своих удобств.
Подруга внимательно смотрит, потом произносит:
– Я с тобой. Что бы ни случилось.
Вечером, когда Олюшка засыпает, я захожу в детскую. Миша лежит в кроватке, свернувшись калачиком, сжимает в руках плюшевого медвежонка. Сажусь рядом, провожу пальцем по его щеке. Мягкий, тёплый, нежный. Когда мы забрали его из того учреждения в Омске, в глазах мальчика были невыразимая печаль и страх. Сейчас же он выглядит почти счастливым.
– Ты пока останешься здесь, – шепчу ему.
Но обещания – вещь хрупкая. Завтра Гранин может передумать, и у меня не будет ни одного основания ему отказать. Никакие связи не помогут, он же формально отец мальчика. Правда, свидетельство о рождении так и осталось лежать на столе в гостиной, и это само по себе очень тревожный знак. Если бы я была на его месте, то хранила бы этот документ, как зеницу ока, поскольку она пока единственное, не считая результата теста на отцовство, – стопроцентное доказательство, чей Миша ребёнок.
Гранин оставил свидетельство о рождении сына, как какую-нибудь ненужную бумажку! Ему безразлична судьба ребёнка!
Я прижимаю колени к груди, сижу в полутьме, наблюдая за тем, как Миша дышит. Такой маленький, доверчивый. Он снова начал смеяться. Играть. Да, просыпается по ночам, чтобы попить воды, – Олюшка ему в этом помогает, а потом снова засыпает, как ни в чём не бывало. Уже не боится шагов за дверью, не вздрагивает, услышав голоса взрослых. Роза Гавриловна говорит, что это хороший знак – значит, мальчик чувствует себя в безопасности.
Встаю, аккуратно поправляю одеяло на его плечах, целую в лоб и выключаю свет. За дверью слышу тихие шаги домработницы – она догадалась, что сегодня был важный день, тоже переживала за мальчика. Она ничего не спросила, когда Гранин уехал. Но я поняла, как она беспокоилась, – думала, наверное, что Никита заберёт сына.
Иду в гостиную, чтобы дождаться мужа со службы. Хочу поделиться с ним своими переживаниями.