Глава 4
Больше всего на свете Захар Мищук – рядовой 37-й отдельной бригады морской пехоты той самой армии, командование которой собиралось пройтись победным маршем по улицам Москвы, мечтал теперь увидеть свою Ксюшу, – 20-летнюю молодую жену, за которой он старательно и романтично ухаживал два года, прежде чем она согласилась стать его второй половинкой. Три месяца назад любимая сказала, что у них будет малыш, и Захар испытал в тот момент невероятное счастье.
Продлилась радость недолго. Буквально пару недель. Когда его, сварщика судостроительного предприятия, забрали в армию прямо при выходе из заводской проходной, он даже сперва не поверил. Как такое может быть, если власти столько раз талдычили о том, что не станут мобилизовывать тех, кто работает в реальном секторе экономики? То есть не языками чешет в офисах, а реально что-то делает своими руками. Мищук попытался качать права, но старший мастер-сержант – здоровенный мужик лет сорока, отъевшийся в тылу на сале в шоколаде, врезал Захару так крепко, что у того перехватило дыхание, и он полчаса не мог с заплеванного пола военкомата подняться. Когда же сумел встать, выяснилось, что пока валялся, то успел «пройти» всех докторов в медкомиссии и даже быть признанным полностью годным к строевой службе.
С Ксюшей связаться дали всего один раз: уговорил-таки одного из военкоматовских служителей дать позвонить. Успел сказать только, что призван в армию, отправляют на восток воевать, любит, скучает и сделает всё, чтобы вернуться. Напоследок услышал «Я очень тебя люблю и буду ждать!», а потом телефон вырвали из рук.
Потом Захар Мищук попал на подготовку, – дали пару раз пострелять из автомата, много бегали и копали какие-то траншеи непонятного назначения, а потом дали амуницию, явно принадлежавшую кому-то, поскольку была потрёпанная и грязная, посадили в грузовик и ночью повезли на восток. Так бывший сварщик оказался в 37-й отдельной бригаде морской пехоты, а почему его определили туда, было совсем непонятно: срочную Захар не служил, будучи признан из-за плоскостопия негодным, но теперь на состояние его здоровья всем было плевать.
В первый же день им приказали дойти до населённого пункта, захватить его и удерживать. Зачем это надо, кто станет прикрывать их фланги, какая будет оказана поддержка с воздуха или артиллерией, – ноль информации. Швырнули, как поленья в костёр, и точка. Сам командир роты остался в тылу, засев в прочном блиндаже, выстроенном специально для него солдатскими руками.
Пошли напрямки, через большое поле, заросшее бурьяном. Посёлок, который виднелся в двух километрах, стоял на небольшом пригорке, и все, кто устремился к нему с запада, были там, как на ладони. Когда до руин ближайшего домишки оставалось метров двести, им на головы обрушили лавину огня и стали. Не прошло и пяти минут, как вся рота была рассеяна, управление потеряно, повсюду лежали двухсотые и стонали те, кто ещё был жив, а остальные палили в белый свет, как в копеечку, пребывая в шоке от случившегося.
Мищук был среди них, а потом что-то рядом с ним взорвалось, его сильно контузило и швырнуло в полузатопленную от недавнего дождя ямку, рядом с которым рос какой-то чахлый кустарник. Захар провалился в забытье, пришёл в себя глубокой ночью. Голова раскалывалась, он выпил воды, выбрался из ямки и осмотрелся, прислушиваясь. На поле было тихо, никто не стонал, никого не звал. Захар понял, что остался совсем один, и мысль о возвращении к своим показалась ему жуткой.
В первом же бою вся его рота тут полегла, а завтра что будет? Пополнят личный состав новенькими и снова бросят в бессмысленную атаку? Мищук в свои 22 года глупым не был, потому осознал – второго шанса судьба ему не даст. Хотя при чём тут судьба? Он сунул руку за ворот, потянул гайтан и достал серебряный крестик, – память от бабушки. Купила его в Киево-Печерской лавре, отдала внуку, перекрестила и попросила никогда не снимать, чтобы «матушка наша заступница, Пресвятая Богородица, хранила тебя».
Захар поцеловал крест, убрал обратно и стал думать, как быть дальше. Рассудил просто: нужно сдаваться в плен. Только не выходить напрямую к линии, где находятся передовые порядки русских. Там мужики злые, запросто пристрелят, ни имени, ни фамилии не спросят. Мищук придумал: надо каким-то образом пройти мимо, углубиться в тыл, а там уже добраться до какого-нибудь крупного села, войти в него без оружия, – прикопать за околицей, – и сдаться полицейским. Те пленного трогать не станут, – они не такие ожесточённые, как те, кто сидит сейчас в глухой обороне разрушенного посёлка.
Это легко было только сказать, – просочиться через линию фронта. На самом деле пришлось очень долго ползти, днём отлёживаясь в каких-нибудь тёмных местах, накрывшись ветками, а порой даже сидя по пояс в грязной воде и сжимаясь внутренне всякий раз, когда сверху послышится жужжание дрона, или неподалёку вдруг загремят, захлопают выстрелы. Но Захар старался не дёргаться, прикидывался мёртвым и лежал, холодея от воды и страха.
Еды у него было мало, наверняка бы пришлось и голодать, если бы в каком-то перелеске не попался разрушенный блиндаж, где совсем недавно оборонялись его бывшие сослуживцы из той же бригады. Но отсюда их с большими потерями выбили несколько месяцев назад. Пошарив по окрестностям, стараясь не наступить на мину или растяжку, Мищук нашёл несколько валяющихся на земле сухпайков, подобрал их и, спрятавшись в овраге, устроил себе маленький пир.
Неделю спустя он ещё продолжал двигаться на восток. Стрельба и взрывы давно остались позади, но Захар старательно избегал любых дорог, двигался только по ночам, прячась от всех и боясь лишь одного – угодить в руки русских военных. Ему казалось, что в плен они его брать не станут: как потенциальный источник информации интереса не представляет, тащить за собой – только силы тратить. Проще задвухсотить и бросить на месте.
Мищук не знал, насколько далеко он забрался в русский тыл, тщательно прячась. Как-то раз утром, проснувшись, он услышал шаги и замер, прижав к себе автоматическую винтовку американского производства. Стрелять не собирался, но наличие оружия давало ощущение защищённости. Увидев человека в камуфляже, дезертир даже дышать перестал, боясь, что будет услышан. Но тот, кто пришёл со стороны дороги, – сквозь деревья виднелся армейский УАЗик, – даже не смотрел по сторонам. В руках у него была коробка, которую он нес с видимым отвращением.
«Что же там за дрянь такая у него?» – подумал Захар, выглядывая из густого орешника, в который забрался перед рассветом, чтобы провестит там весь день. Человек сделал ещё несколько шагов, поставил коробку, затем опрокинул её ударом ботинка. Мищук не видел, что было внутри, – скрывала высокая трава, но ему послышался какой-то странный писк.
Потом мужчина поднял ногу, будто собирался что-то раздавить. Постоял так, опустил её, сказал «Жирно вам будет. Сами тут подохнете», забрал коробку, развернулся и пошёл к машине, а потом уехал. Снедаемый любопытством, дезертир осторожно подобрался к тому месту и очень удивился, обнаружив там четырёх маленьких, месяца по два-три, котят. Они тыкались носиками друг в друга, непонимающе смотрели вокруг, потом принялись жалобно мяукать.
– За что ж он вас сюда выкинул, изверг? – тихо произнёс Захар, покачав головой. Ему подумалось, – малыши, видимо, голодные. Он поднял их с земли, в каждой ладони по двое, отнёс в орешник, разорвал последний сухпаёк и предложил котятам отведать запечённую говядину с подливкой. Малыши жадно набросились на еду, и дезертир с улыбкой наблюдал за ними, придерживая жестяную банку, чтобы не перевернулась, и заодно самых ретивых, кто пытался забраться в неё лапками, чтобы ухватить кусочек побольше.
– Бедолаги вы мои, – ласково произнёс Захар и задумался. Он ведь скоро должен стать отцом, его Ксюша уже на седьмом месяце, а сам не знает даже, всё ли у неё хорошо. Ходит к доктору, делали УЗИ и если да, то кто должен появиться на свет? Чьим папой станет? Мищук тяжело вздохнул. О том, чтобы вскоре увидеть любимую жену и своего малыша, не стоит даже мечтать. Если согласиться на обмен пленными, то снова окажется в той же бригаде. А дальше что? Опять «мясной штурм», и всё повторится сначала? Только скорее всего на таком вот поле, если не на том же самом, он и окажется.
Мищук тяжело вздохнул. Ему подумалось, что, наверное, он всё-таки довольно далеко забрался за линию фронта. Последние сутки даже стрельбы и канонады не слышал. Значит, пришла пора искать какой-нибудь населённый пункт и сдаваться, хватит уже партизанить. Так можно и с голоду помереть. Вон, вместе со своими подопечными. Глядя на них, дезертир невольно улыбнулся. Малыши лежали вповалку с перемазанными соусом мордочками и блаженно спали. «Ну да, сами не умеют ещё себя вылизывать, а мамки у них нету», – подумал солдат, достал салфетку и аккуратно, чтобы не разбудить, вытер пушистые мордочки.
Дальше встал такой вопрос: а куда девать это звериное царство? Не в рюкзак же класть, им там неудобно будет, задохнутся ещё. Принял простое решение: расстегнуть куртку и положить за пазуху. По двое на сторону. Захотят свежим воздухом подышать – выглянут. Так и сделал, а потом, забросив винтовку за спину, чтобы не выглядеть готовым к бою, пошёл к дороге, а затем в ту же сторону, куда уехал тот УАЗик.
Захар не знал, зачем подобрал этих котят и понёс с собой. В той ситуации, в какой он оказался, впору бы только о спасении собственной шкуры думать, а тут такое. Но парень не считал своё поведение странным. Просто решил, что это неправильно и даже гадко – бросить детёнышей одних в лесу не верную погибель. «Отнесу в населённый пункт, там оставлю. Кто-нибудь приглядит за ними, не дадут пропасть», – подумал он, шагая по дороге и ещё надеясь, что мимо проедет полицейская машина, кто-нибудь заинтересуется, что это солдат вражеской армии так спокойно шагает по российскому глубокому тылу.
Но ни одной военной машины за то время, пока Мищук шёл вдоль просёлка, мимо не проехало. Не считая разве парочки гражданских, а их водители только глянули на него и всё, даже останавливаться не стали. Вскоре Захар увидел табличку, которая гласила, что справа будет военная часть с таким-то номером. И ещё почему-то имелся на ней красный крест в белом круге. Интуиция подсказала, что речь может идти о госпитале, в ту сторону дезертир и повернул. Он бы, конечно, всё-таки предпочёл дойти до села какого-нибудь, но сил уже не осталось. К тому же котята принялись тревожиться – высунули мордочки, глядя по сторонам. Захару приходилось каждую минуту следить, чтобы ни один не вывалился из куртки и не ушибся.
Метров через четыреста показались ворота с КПП, Мищук ощутил, как сердце стало чаще биться. Страшно. Он увидел двоих солдат – один стоял у шлагбаума с автоматом, в шлеме и бронежилете, другой виднелся через амбразуру дота, откуда ещё торчал ствол крупнокалиберного пулемёта, нацеленный на дорогу. Дезертир хотел было поднять руки, но боялся, что найдёныши выпадут. Так, придерживая их любопытные мордашки, и двинулся к воротам.
Его заметили почти сразу, ствол пулемёта зашевелился, – боец наводился на цель. Второй воин спрятался за дзотом и, выглядывая из него, закричал:
– Стой! Оружие на землю!
– Да, да, я сейчас! – ответил Захар, пытаясь понять, как ему сдаться поудобнее: когда у тебя на груди пригрелись четыре котёнка, тянуться за винтовкой не с руки. Он начал было расстёгивать куртку, чтобы вытащить найдёнышей, – пусть пока полежат на дороге, – как солдат с автоматом заорал ещё громче:
– Руки так, чтобы я их видел! Бросай оружие или буду стрелять!
– Да сдаюсь я, сдаюсь! У меня просто тут… котята! – выкрикнул Мищук.
Повисла пауза. Боец у ворот соображал. Не додумал и опять:
– Бросай оружие или стреляю! Считаю до трёх! Раз!..
– Простите, малышня, – сказал Захар. Он быстро положил котят на дорогу, почти бросил, а потом сорвал с себя винтовку и швырнул в сторону. Затем поднял руки.
– Лежать! – послышалась команда.
Дезертир послушно её исполнил.
– Дёрнешься, и тебе конец! – крикнул солдат.
– Понял, понял! Я сдаюсь! Слышите! Сдаюсь! – прокричал Мищук, глядя на котят, которые сидели перед его лицом и озирались. Внезапно один из них, заметив у обочины на травинке бабочку, резво побежал за ней.
– Куда ты?! – воскликнул Захар, вскакивая.
Тишину дороги нарушила автоматная очередь.