Глава 47.
Лето 1920 года и ранее
- Кисонька моя! — Ксюша подхватила лёгкое, почти невесомое тельце на руки. — Какая же ты ласковая, какая хорошая!
Трёхцветная пушистая кошурка громко мурлыкала и тёрлась головой о ладони девушки.
- Надо же! — в изумлении всплеснула руками хозяйка. — Эта зараза никогда ни к кому не идёт, а тут ажно урчит от удовольствия. Что это ты, Мурка, тут такое выдаёшь?
- Знает твоя Мурка, кто любитель всяких блохастых, - усмехнулся Александр.
- Да нешто же мы её не любим?! — хозяйка возмущённо вскинула голову, - Да нешто же мы жестокосердные? И кормим её, и поим, и котят ни разу не потопили.
- Так ведь окромя еды ещё и ласка нужна.
- Наши ласки Мурка отчего-то на дух никогда не переносила, а теперь полюбила. Ишь ты, только чужая деваха в дом зашла, тут же и полюбила. Ну-ка, Мурёнка, поди сюда!
Хозяйка выхватила бедолагу из Ксюхиных рук и попыталась прижать её к своей груди, но та возмущённо взвизгнула, куснула руку и соскочила на пол.
- Ишь ты, огрызается ишшо! — возмутилась баба. — Вот и ответила на любовь мою.
«Выходит, у Ксюхи любви побольше, чем у тебя!» - подумал Александр, принимая равнодушный вид и пожимая плечами.
Он лежал на соломенном тюфячке у печи. Из дверей дуло холодом, болела сломанная при падении с лошади нога, ныла грудь от застрявшей где-то в её недрах пули. А пуще всего раздражала Александра Ксения. Все эти заигрывания с маленькими детишками, хватание на руки щенков и котят, эти бесконечные сюсюканья доводили его до белого каления. Доводили, потому что чувствовал Александр свою вину перед Ксюшей.
Увёз он с пасеки девушку — а не увезти не мог, потому что она была настроена решительно. Скучно и тоскливо ей было сидеть в глуши, рвалась к людям. Не взяли бы её Александр с Прохором с собой — ринулась бы куда глаза глядят. Но разве можно было юной девице в одиночку существовать в том безумии, что творилось тогда? Никак не возможно. В отряде она, по крайней мере, была под его присмотром. Готовила, мыла, стирала… Ухаживала за ранеными. Себя берегла, никаких вольностей бойцам не позволяла. Их, таких весёлых, кто время своё с красивой девицей скрасить пожелал бы, много было. И лаской пытались взять её, и обманом, и даже силой. Не далась. Всё гадали ребята, в чём секрет, отчего не уступает она никому. Один Александр знал. Знал и молчал. И себя держал с нею как командир, как старший товарищ, как отец. Не хотел разжигать в ней чувства тлеющие, в глубине души сдерживаемые. Авось само собой пройдёт когда-нибудь. Ничего, увлечётся она однажды кем-нибудь молодым, влюбится. Однако время шло, а Ксения никем не увлекалась.
Прошла Ксюша с Красной Армией почти до самого Забайкалья, и обнаружил однажды Александр, что не юная девица в отряде живёт, а молодая женщина. И в сердце этой женщины столько любви материнской, что на целый мир хватило бы. Детишек нужно было Ксюхе, да побольше. Вот чего жаждала душа её, хотя сама она этого до сих пор не сознавала.
Однажды вызвал её Александр к себе:
- Вот что, красноармеец Котова. Приказ тебе мой таков: отправляйся на родину.
- Что?! — удивлённо подняла бровь Ксюша. — Это с чего бы?
- Война скоро закончится, нужно возвращаться к мирной жизни.
- Вот когда закончится, тогда и вернусь. Это всё?
- Нет, не всё. Завтра же на станции садись в любой поезд на Омск и уезжай. Документы для тебя я сегодня приготовлю. Приказ понятен, красноармеец Котова?
- Понятен. Готовьте документы, товарищ командир.
- Я проверю, как ты села в поезд! — Александру не понравилась неожиданная уступчивость Ксюши.
- Хорошо, товарищ командир, проверяйте.
- Я пошлю с тобой бойца, чтобы он да самой твоей деревни проследил, как ты выполняешь мой приказ.
- С того самого момента, как вы, товарищ командир, вручите мне документы о списании меня из отряда, я вам не подчиняюсь, и жизнь свою могу устраивать так, как хочу. А я хочу быть здесь, на фронте. Воевать, помогать раненым. И я останусь здесь. Раз вы не хотите видеть меня в своём отряде, я перейду в другой.
- Вон отсюда… - только и смог сказать Александр.
Осталась Ксюха в отряде. Любила она этого сурового и красивого человека. Всем сердцем своим любила. Однако грешного ничего в свою голову не пускала. Помнила о жене его и трёх сыновьях, проживающих в далёкой Твери. На других же парней смотрела как на детей малых. Глупенькими они казались ей, всё равно что Вахруша с Мишкой.
Жалела она их по-матерински. И когда за ранеными за ними ухаживала, и когда портки им стирала, кормила с ложки. Однажды помирал на руках её парнишка, всё в бреду называл её маманей, разговаривал с ней, будто с матерью родной, жаловался на что-то. А она держала его голову на своих коленях и гладила его волосы, слипшиеся от пота и пыли.
- Мамань, ты здеся? — спрашивал боец, пытаясь сквозь пелену в глазах рассмотреть её лицо.
- Здеся… - тихо отвечала Ксюша, убирая с волос запутавшуюся в них травинку.
- Ты не уходи, мамань… - просил боец и начинал что-то быстро и невнятно рассказывать.
Разве хватило бы ему этих редких Ксюхиных слов и этих прикосновений, чтобы признать в ней свою мать, если бы не любовь её? Любовь, которая сквозила в каждом её вздохе, в каждом звуке, в каждом движении. Отошёл парнишка ко Господу, радуясь, что любимая маманя закроет ему глаза, а маманя-то и знать не знала, где сынок голову сложил.
Ксюха переполнявшего её чувства не понимала — откуда оно и зачем. Иногда тосковала отчего-то, а отчего — поди разберись. По весне в какой-то деревне — в этой деревне отряд два дня отдыхал и зализывал раны — увидела она козлёнка. Крошечный козлёнок, с кудряшками на лбу, да такой красивый, что даже у суровых бойцов на лицах улыбки появлялись, когда он начинал скакать перед ними. Схватила Ксюша тогда козлика, прижала к груди, щекой тереться о кудряшки его начала:
- Маленький мой, славный, хороший! — приговаривала она в умилении, а из глаз её ручьём лились слёзы.
- Что ты, сестрица? — удивлённо спросил кто-то из красноармейцев.
- Видно, о доме напомнил… - предположил старик-пулемётчик.
- Когда теперь дома будем… - завздыхали бойцы.
«Дитёнка ей надобно! Вот о чём слёзы её!» - кричало внутри Александра.
А однажды случилось и вовсе удивительное и пугающее. Стоял тогда отряд в какой-то деревушке. Кругом лес высоченный — захочешь макушку дерева рассмотреть, так шапку потеряешь. В лесу зверья всякого полно. Ксюшка в тот день во дворе хлопотала, какие-то тряпицы стирала. Александр курил, сидя в избе у раскрытого окна, наслаждаясь коротким покоем. Ксения подхватила деревянную шайку и отошла за угол, чтобы не выплёскивать грязную воду под ноги. И вдруг ласково заворковала:
- А кто это тут такой махонький? Кто это тут такой сладкий? А что это ты здесь делаешь?
«Снова кутёнка привечает...» - подумал Александр, и сердце его полоснуло болью.
- Что тут у тебя? Лапка болит? Ах ты, бедолага! Лапка у него болит! Ну давай же мы тебя полечим, малышок. Где же ты такую щепку зацепил, а? Ну-ка, ну-ка… Да это не щепка, это нож… Бедненький, тебя били ножом, а он сломался! Сейчас я тебе вытащу лезвие! А ты сиди там, ничего я твоему дитёнку плохого не сделаю!
«Видно, собака с кутёнком,» - Александр вслушивался в воркование Ксении, тяжко вздыхая. Вдруг по телу его пробежала дрожь — в ответ на ласковые уговоры девушки «малышок» издал медвежий рёв.
- Ну всё, всё, вытащила. Вишь, как тебя поранили, ироды. Ну, беги к мамане своей.
- Ты что это? — услышала Ксения за своей спиной шёпот.
- А? — повернулась она.
- Ты сдурела? — Александр стоял с револьвером в руках, лицо его было белее рубахи.
- Мишутка вот пришёл. Видишь, что в лапке было, - протянула она обломок ножа Александру. — И гноя много. Мать его к нам за помощью привела.
- За помощью?! — Александр схватил девушку за руку и потащил в избу. — Ты понимаешь, что эта медведица кого-то прикончила? Афонин! Проверь, ушли ли звери из деревни! На рожон не лезь, смотри осторожнее!
- Кого прикончила? — Ксения непонимающе уставилась на командира.
- Кого? Кто ножом медвежонка бил? Зачем? Человек в здравом уме нападать с ножом на медвежонка не станет, знает, что мать всегда рядом. Значит, кто-тостолкнулся с медведями в лесу, отбивался от них. Нож сломался в лапе детёныша, а уйти от медведей невозможно. Значит, разъярённая мать прикончила бедолагу. И ты на глазах у неё делаешь медвежонку больно! Да она же тебя…
- Она ничего мне не сделала! — закричала Ксения, на глазах её навернулись слёзы.
- Товарищ командир! — вошёл красноармеец Афонин. — Звери из деревни ушли. Свежие следы у ручья.
- Ну и… хорошо… - Александр бессильно опустился на лавку. — Ксения, молю тебя! Будь разумнее!
Ксения молча вышла из избы. То всепоглощающее чувство любви ко всему миру, ко всем её обитателям, которое позволило ей безбоязненно разговаривать с медведями, отступило, и в душе стало пусто и тревожно. В самом деле, что это с нею? Что за ощущение такое? Откуда оно в ней? Если мужчины испугались, значит, они этого чувства не знают. Наверное, это чувство бывает только у женщин? Но всякая ли женщина пошла бы помогать зверю? Нет. Выходит, это дар ей, Ксении. Чей? Любовь… любовь даётся от Бога, потому что Бог и есть Любовь. Дар божий, и незачем его бояться!
Ксения махнула рукой и пошла достирывать тряпьё.
Александра ранило в конце лета. Пулемётная очередь прошила коня, задела его. Падая, конь подмял под себя хозяина и повредил ему ногу. Ксения отвезла командира в госпиталь и осталась при нём сиделкой.
- Вот что, Котова, езжай домой! — ворчал Александр, морщась от боли. — Нечего со мной нянчиться.
- Я сама решаю, где мне быть. Теперь ты не командир мне и приказывать мне не можешь! — хмурилась Ксюша.
- Чего же ты здесь болтаешься, если я не командир?
- Я устроилась в эту больницу санитаркой.
- Навязалась ты на мою голову… - вздыхал Александр.
А Ксения заботилась обо всех раненых, которых ей поручали.
- Какая сестра холосая! — качал головой красноармеец-китаец, раненый в руку. — Если бы она умела писать, написала бы письмо моей маме.
- Она умеет писать! — вступался кто-нибудь за Ксюшу.
Китаец с улыбкой качал головой. Его мама, оставшаяся на далёкой Родине, не умела читать по-русски, да и вообще была неграмотной. Увидит ли он когда-нибудь её родное лицо?
Из госпиталя Александр вышел на костылях, с болями в груди и в душе. Воевать он больше не мог, а дом его был слишком далеко отсюда. Да и был ли? Кто теперь обитает в его каморке в большом рабочем бараке в Твери? Сыновья? Да полно, разлетелись сыночки, наверное, поди сыщи теперь!
- Отвези меня, Ксения, к старику Ермолаю на пасеку! — попросил он.
- Отвезу! — обрадовалась Ксения.
До железной дороги вёрст пятьдесят, а пройди их на костылях! До станции пришлось добираться несколько дней, по пути проситься на постой в чужие избы. Вот и лежал теперь Александр на соломенном тюфячке против двери, в которую несло уже осенним вечерним холодом. Ныла нога, болело в груди, а пуще всего огорчала его Ксения, тянущаяся к маленьким ребятишкам, кошечкам и собачкам. Что-то будет впереди? Куда идти ему от старика Ермолая, когда заживут раны? И как поступить с девичьей любовью? Одни вопросы и тревоги, а ответов пока не видно…
Продолжение следует... (Главы выходят раз в неделю, обычно по воскресеньям)
Предыдущие главы: 1) В пути 46) Спасение
Если по каким-то причинам (надеемся, этого не случится!) канал будет
удалён, то продолжение повести ищите на сайте Одноклассники в группе Горница https://ok.ru/gornit