Кожаный руль под ладонями казался чужим и холодным, хотя я провёл за ним последние пять лет. Пятнадцать лет брака, пять лет этой машине, восемь лет другой жизни, о которой никто не знал. Цифры, цифры… Вся моя жизнь превратилась в бухгалтерскую отчётность, где дебет с кредитом никак не сходились, и я знал, что аудит не за горами. Сегодня он и нагрянет. Я сам его устрою.
Машина катилась по знакомой улице нашего коттеджного посёлка. Идеальные газоны, одинаковые заборы, за которыми кипели чужие, наверняка простые и понятные жизни. В нашем доме горел свет на кухне. Ирина, моя Ира, наверняка пекла свой фирменный яблочный штрудель. Её выпечка пахла уютом, стабильностью, домом. Тем самым домом, который я сам собирался снести под корень через каких-то десять минут.
Я припарковался, но не спешил выходить. Включил радио, заиграла какая-то попса из девяностых. Наша с Ирой молодость. Тогда всё было просто. Институт, влюблённость, свадьба. Я, молодой и амбициозный инженер, она – тихая и умная медсестра. Мы строили планы, мечтали о детях, о большом доме. И ведь всё построили. Дом есть. Сын, Артём, уже почти выпускник, умница, моя гордость. Всё есть. Кроме правды.
Тот первый раз случился почти случайно. Командировка в соседний областной центр, затянувшийся проект по строительству нового торгового центра. Усталость, одиночество в гостиничном номере, случайное знакомство в кафе. Оля. Она работала там официанткой. Тоненькая, с огромными испуганными глазами, как у оленёнка. Разговорились. Она одна воспитывала маленькую дочку, крутилась как белка в колесе, муж сбежал. Мне стало её так жаль. Эта жалость, смешанная с мужским тщеславием – я же могу помочь, могу защитить – переросла в нечто большее.
Сначала были просто встречи раз в месяц, когда я приезжал «проверить объект». Потом я снял ей квартиру, чтобы она ушла с этой дурацкой работы. Потом её дочка, Машенька, стала называть меня папой. Я не заметил, как увяз. Как ложь стала второй кожей. Как «командировки» стали необходимостью, как воздух.
С Ириной я был мужем. Надёжным, ответственным. Мы вместе выбирали школу для Артёма, ездили в отпуск, решали бытовые проблемы. Я любил её. Честно. Я любил её спокойствие, её мудрость, её умение создать дом из ничего. Я любил наши тихие вечера, когда мы молча пили чай, и нам было хорошо.
С Олей я был спасителем. Героем. Она смотрела на меня с обожанием, ловила каждое слово. Рядом с ней я чувствовал себя сильным, всемогущим. Её любовь была бурной, требовательной, немного истеричной. Она давала мне то, чего не было в моём размеренном браке, – остроту, драму, ощущение полёта.
Я крутился как мог. Мой строительный бизнес процветал, и денег хватало на всё: на престижную гимназию для Артёма и на частный садик для Маши, на отдых в Турции с одной семьёй и на поездку в Крым с другой. Я вёл два календаря, два бюджета, две жизни. И думал, что я гений, раз мне это удаётся.
А потом всё посыпалось. Кризис. Партнёр подвёл, крупный заказ сорвался, посыпались долги. Последние полгода я затыкал дыры, брал кредиты, перезанимал у знакомых. Но корабль тонул. Сегодня мне позвонили из банка. Всё. Финал. Завтра счета арестуют, имущество пойдёт с молотка. Дом, машина… всё, что я строил.
И я понял, что больше не могу врать. Не потому, что совесть замучила. А потому, что ресурсы кончились. Я больше не мог быть героем и надёжным мужем одновременно. Я стал никем.
Я выключил радио. Тишина оглушила. Пора.
Ирина встретила меня в прихожей. В её глазах, как всегда, была тёплая усталость.
– Привет. Что-то ты поздно. Ужинать будешь? Я штрудель испекла.
– Буду, – выдавил я. Голос сел.
На кухне пахло корицей и печёными яблоками. Артём сидел за столом, уткнувшись в свой ноутбук.
– Па, привет.
– Привет, сын.
Я сел напротив него. Ирина поставила передо мной тарелку с румяным куском пирога. Я смотрел на него и чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.
– Ир, Артём, мне нужно вам кое-что сказать.
Сын оторвался от экрана, Ирина замерла с чайником в руке. Они оба почувствовали. Атмосфера на кухне сгустилась, стала тяжёлой, как влажный бетон.
– Что случилось, Игорь? С работой? Я видела, ты сам не свой последнюю неделю.
Вот она, её проницательность. Всегда всё замечала.
– Да. С работой. Бизнес… его больше нет. Я банкрот.
Артём выпрямился. Ирина медленно поставила чайник на плиту. Её лицо не дрогнуло.
– Мы всё потеряем? Дом?
Я кивнул, не в силах поднять глаза. Мне было стыдно. Стыдно не из-за того, в чём я собирался признаться, а из-за того, что я не справился, подвёл их как добытчик, как мужчина.
– Ясно, – тихо сказала она. – Что ж… прорвёмся. Руки-ноги есть, голова на плечах. Не в первый раз.
Её спокойствие добило меня. Если бы она закричала, заплакала, мне было бы легче. Но эта её сила… она делала мою следующую фразу ещё более чудовищной.
– Это не всё.
Я поднял на неё глаза. В её взгляде было ожидание. Она знала, что главный удар ещё впереди. Артём смотрел то на меня, то на мать, его лицо напряглось.
– Ира… Я… Я не знаю, как это сказать. Я виноват перед тобой. Перед всеми.
Молчание давило. Я глубоко вздохнул, собирая остатки мужества.
– Я давно живу на две семьи. Там… другая женщина. И ребёнок. Девочка, ей семь. Я… прости. Я не знаю, как так вышло. Я люблю тебя, Ира. Правда люблю. И её… тоже люблю.
Слова повисли в воздухе. Звучали они глупо, жалко, отвратительно. Даже для меня самого.
Артём вскочил. Тарелка на столе звякнула.
– Ты… что? – прошипел он. Его глаза, так похожие на мои, сейчас метали молнии. – Ты сейчас серьёзно?
Ирина подняла руку, останавливая его. Она смотрела на меня. Долго, изучающе, будто видела впервые. В её глазах не было ни слёз, ни гнева. Было что-то другое. Что-то страшное. Разочарование? Нет, глубже. Понимание.
– Садись, Артём, – её голос был ровным, почти безжизненным. Сын нехотя опустился на стул, не сводя с меня ненавидящего взгляда.
Ирина обошла стол и села напротив меня. Сложила руки на столе.
– Где она живёт?
– В Зареченске.
– Долго это длится?
– Восемь лет.
Она кивнула, будто услышала прогноз погоды.
– И что ты от нас хочешь, Игорь? Чтобы мы тебя поняли и простили? Чтобы все вместе сели в одну лодку и гребли из твоего банкротства? Ты пришёл каяться, потому что у тебя кончились деньги?
Её слова били наотмашь, точно и безжалостно.
– Я… я не знаю. Я просто больше не мог врать.
– Врать ты мог. Ты не мог больше платить. Это разные вещи.
Она помолчала, потом посмотрела на сына.
– Артём, иди к себе в комнату. Нам с отцом нужно поговорить.
– Мам…
– Иди, пожалуйста.
Он встал, с грохотом задвинул стул и, не глядя на меня, вышел с кухни. Шаги на лестнице гулко отдавались в звенящей тишине.
Когда мы остались одни, Ирина посмотрела мне прямо в глаза.
– Значит, Оля, да? И Машенька?
Я вздрогнул.
– Откуда ты…
– Я не дура, Игорь. Я женщина. Думаешь, я не замечала твоих «срочных командировок»? Твоих телефонных разговоров шёпотом в другой комнате? Пустого взгляда, когда ты возвращался? Я всё знала. Ну, или догадывалась. Лет пять точно.
Я ошарашенно смотрел на неё. Она знала. Знала и молчала.
– Почему… почему ты ничего не говорила?
– А что я должна была сказать? Устроить скандал? Подать на развод? Артём был подростком, ему нужны были и отец, и стабильность. Я ждала. Думала, ты нагуляешься и вернёшься. Или что у тебя хватит совести и сил сделать выбор. Но ты не сделал. Ты просто плыл по течению, пока оно не принесло тебя к водопаду.
Она встала, подошла к окну и посмотрела в темноту.
– Я тебя тоже любила, Игорь. Когда-то. Потом осталась привычка. Благодарность за сына, за дом. А потом… потом и это прошло. Осталось только соседство. Я строила свою жизнь, пока ты строил свою.
– Какую жизнь? – не понял я.
Она повернулась ко мне, и на её лице впервые за вечер появилась слабая, горькая усмешка.
– Я же не глупая курица, Игорь. Я видела, что с бизнесом у тебя не всё гладко. Я видела, что деньги уходят куда-то налево. И я готовилась. Все эти годы я откладывала. Немного с зарплаты, где-то подрабатывала по ночам, уколы на дому делала. Потом прошла курсы массажа. Потом вложила деньги. Удачно. Так что не волнуйся за нас с Артёмом. Мы не пропадём. И этот дом… он, кстати, давно переписан на меня. Помнишь, ты пять лет назад подписывал какие-то бумаги для «оптимизации налогов»? Вот это оно и было. Так что с молотка он не пойдёт.
Я сидел, раздавленный. Ощущение было такое, будто из-под меня выдернули не просто стул, а весь пол. Всю землю. Моя тихая, предсказуемая Ира. Моя надёжная гавань. Оказалось, что в этой гавани давно построен другой корабль, готовый к отплытию. А я – просто балласт, который сейчас сбросят за борт.
– Уходи, Игорь, – сказала она так же спокойно. – Собирай вещи и уходи. К ней. Раз ты её тоже любишь. У тебя есть хотя бы одна семья, где тебя, может быть, примут. У нас с сыном своей дороги.
Я поднялся. Ноги были ватными. Механически пошёл в спальню, открыл шкаф. Собрал в сумку первые попавшиеся вещи. В голове был полный туман. Я проиграл. Проиграл по всем фронтам. Проиграл не тогда, когда обанкротился, а тогда, когда решил, что я самый умный.
С сумкой в руке я вернулся на кухню. Ирины там не было. На столе стояла нетронутая тарелка со штруделем. Запах корицы теперь казался приторным, удушающим.
Я поехал в Зареченск. Всю дорогу в голове крутились её слова: «Я всё знала». Это было страшнее любого крика, любого обвинения.
Оля встретила меня на пороге съёмной квартиры. Машенька уже спала.
– Ты чего так поздно? Что-то случилось? Ты бледный какой-то.
Я вошёл, бросил сумку. Сел на кухне. Она присела рядом, взяла меня за руку.
– Игорь, что?
И я рассказал. Всё. Про Ирину, про Артёма, про пятнадцать лет брака. Про то, что я банкрот и у меня больше ничего нет. Я говорил, а её глаза, такие большие и доверчивые, становились холодными и колючими. Оленёнок превращался в волчицу.
– То есть… всё это время ты мне врал? – прошептала она. – У тебя есть жена? Взрослый сын?
– Оля, я люблю тебя…
– Не надо! – она отдёрнула руку, как от огня. – Ты врал мне! Ты врал ей! А теперь ты пришёл сюда, потому что тебя выгнали, и у тебя нет ни копейки? Ты этого от меня хочешь? Чтобы я, которая сама еле концы с концами сводила, теперь тебя содержала?
– Я найду работу, Оля, всё наладится…
– Уходи, – отрезала она. – Я не хочу тебя видеть. Ты разрушил мою жизнь. Я верила тебе, я думала, ты мой единственный. А ты… ты просто использовал меня. Убирайся!
Её крик был таким, какого я ждал от Ирины. Но сейчас он не приносил облегчения. Он просто констатировал факт: я не нужен никому.
Я вышел на улицу. Ночь, чужой город. В кармане несколько тысяч, в сумке – обрывки двух жизней. Я сел на скамейку у подъезда и впервые за много лет заплакал. Плакал не от жалости к себе. А от ясного, звенящего понимания, что, пытаясь угнаться за двумя зайцами, я не просто остался ни с чем. Я сам превратился в пустое место.
Как вы считаете, можно ли простить такое предательство? Поделитесь вашим мнением в комментариях.