Слышащая решила записывать. Не только звуки, не только фразы, но — лица. Людей. Тех, кто жил здесь. Кто дышал в этом тумане, ел эту серую кашу, говорил фразами, за которыми пряталась целая жизнь. Или её обломки.
Она достала тетрадь. На первой странице значилось: Голос. Девочки. Которая звала меня папой.
Ниже появилась новая строка: Список.
Плита.
Ровная, как лезвие. Каша без комочков. Жизнь — по расписанию. Никогда не спрашивает. Учит всех, будто знает, как правильно. Не слышит даже музыку, кажется. Иногда садится у окна и смотрит в одну точку. Там ничего нет. Но она всё равно смотрит — будто проверяет, на месте ли пустота.
Шумный.
Прибыл недавно. Говорит, будто боится замолчать. Не удивляется. Всё знает. Это пугает. Поёт в коридоре, спорит с радио, здоровается с чайником. В нём — что-то слишком живое. И будто слишком знакомое. Его слова оставляют следы, как мокрые ботинки в сухом доме.
Третий.
Он всегда третий — в очереди, в столовой, в разговоре. Никогда первым. Вечно ждёт. Смотрит в пол. Разговаривает с чашкой. Иногда кажется, что он один уже понял, как отсюда выйти, но молчит — из вежливости. Один раз прошептал: «А если я уйду, кто будет последним?»
Ласточка.
Молодая. Или просто кажется такой. Всё время у окна. Хочет летать. Делает бумажных птиц, запускает по коридору. Один раз сказала: «Если бы меня не остановили…» — и замолчала. С тех пор — шепчет. Иногда поёт, но так тихо, что слышно только тем, кто хочет понять.
Бровь.
Молчит, но бровь — всегда поднята. Как будто смеётся. Или знает тайну. Или просто не верит в происходящее. Никогда не сидит — стоит, опершись о стену. Иногда глядит в зеркало, но так, будто ждёт увидеть кого-то другого. В его комнате всегда слышен стук — как метроном. Стук не прекращается.
Книга.
Женщина с волосами в пучок. Всегда с томиком чего-то старого — Чехов, Платон, газета 1962 года. Перечёркивает в тексте слова и пишет свои. Иногда ходит по этажу и шепчет названия. Словно пытается вспомнить, как звали её. Один раз оставила на подоконнике записку: «Я была Словом, пока не стала Страницей.»
Скрип.
Ходит по ночам. Не разговаривает. Но шаги его слышны. Скрипят, как старая веранда. Говорят, когда-то он был музыкантом. А потом перестал слушать. Теперь — только ходит. Как будто ищет ту самую ноту. Если подойти слишком близко — он исчезает, оставляя только эхо.
Секунда.
Пожилая женщина с тонкими пальцами. Сидит с часами — настольными, ручными, кухонными. Время для неё — не цифры, а дыхание. Она говорит: «Это была та самая секунда» — и всё замолкает. Некоторые боятся рядом дышать. Как будто могут случайно что-то ускорить.
Звон.
Юноша. Слишком бледный. Всегда улыбается, но в глазах — будто кто-то стучит с другой стороны. Он дергается при звуках ключей, ложек, монет. Иногда говорит: «Я помню звон. Тогда всё и началось.» Никто не знает, что именно началось.
Ткань.
Никто не знает, как она выглядит. Только видят её пальцы — тонкие, ловкие. Она шьёт. Всегда. Пальто, лоскутки, одеяла. Одежду никто не носит, но она продолжает. Говорят, если заглянуть в её корзину, можно увидеть свой сон. А может — и себя. Изнутри.
Слышащая перечитала список. В каждом имени — звук. Интонация. Попытка услышать то, что за словами.
На следующей странице она написала: А я? Кто я? Ответа не было. Только шум из соседней комнаты:
— Слышащая! Ты записала меня как шумного? Ну хоть бы «симфония» написала! Или «оркестр»!
Она улыбнулась. И подписала в углу: Шумный. Тот, кто перебивает тишину.