Сингулярность в Подвале.
Сверхупричудливые графики на мониторах вычерчивали кривые, которые не должны были существовать. Доктор Марк Волынский стиснул переносицу, пытаясь выдавить из себя сомнение. Расчеты, данные с гравитационных детекторов, показания его собственного детища – хроно-сенсора – все сходилось в одну точку. Безумие. Чистейшей воды безумие.
В камере размером с лифтовую шахту, опутанной жгутами сверхпроводников и мерцающими датчиками, стоимостью сравнимой с бюджетом небольшой страны, висело… «окно». Не в буквальном смысле. Это была зона пространственно-временной аномалии, стабилизированная невероятным усилием оборудования и ума Марка. И данные кричали: за этим «окном» лежал не просто другой сектор вселенной. Лежал мир, идентичный их собственному, но с временным лагом в ровно тридцать лет. 1994 год. Не их прошлое – альтернативное прошлое параллельной реальности, чье развитие шло синхронно с их миром, но с задержкой.
«Сектор Б», – записал он дрогнувшей рукой в секретный журнал. Их реальность, 2024 год – «Сектор А». «Сектор Б» – 1994.
Эйфория первооткрывателя была мгновенно отравлена давно знакомым, едким вкусом горя. Тридцать лет назад, в 1994-м, в его мире умерла Катя. Его младшая сестра. Глупейший, банальный аппендицит. Запоздалая диагностика в убогой больнице их провинциального городка. Ему было пятнадцать, ей – двенадцать. Боль, беспомощность, яростное нежелание мириться с несправедливостью мироздания – это выковало его путь в науку, к попыткам обуздать хаос реальности формулами и машинами. И вот теперь… дверь. Дверь в мир, где Катя еще жива. Где ее, теоретически, можно спасти.
Руководство Института Космофизических Исследований, тайно финансировавшее проект «Хронос» в надежде на прорыв в коммуникациях или транспортировке, ликовало. Но Марк поставил железное условие: первая экспедиция – его. Его аргументы – уникальное понимание тонких настроек контакта – были неоспоримы. В глубине души он знал: это его шанс. Его искупление. Его безумная попытка переписать хоть в одном мире страницу, которую боль выжгла в его памяти навсегда.
Шок Ностальгии.
Переход ощущался не как телепортация, а как шаг сквозь плотную, вязкую завесу. Один шаг из стерильной, залитой неоновым светом лаборатории с запахом озона и пластмассы – в полумрак, пахнущий пылью, сыростью, дешевым табаком и… вареной картошкой. Запах ударил в ноздри, пробуждая спящие нейроны памяти. Запах детства.
Марк замер, стараясь дышать бесшумно. Рядом, как тень, встал Игорь. Бывший спецназовец, ныне – его телохранитель и единственный напарник в этом безумном путешествии. Игорь молча скользнул взглядом по темному, заваленному хламом пространству – это был подвал их же институтской девятиэтажки, но здесь он не был переоборудован в научный объект. Это был просто подвал – царство старых лыж, санок, банок с вареньем и запаха плесени. Дверь в камеру была замаскирована под ветхую деревянную перегородку, которую они с Игорем наспех сколотили перед прыжком.
Выбравшись на улицу, Марка накрыло волной дежавю такой силы, что он едва устоял. Осень 1994 года. Его родной город, но… словно снятый на пленку, которую долго хранили на чердаке. Знакомые до каждой трещинки в асфальте улицы, но неуловимо чужие. Рекламы – кричащие, но примитивные: рисованные плакаты «Пепси-Кола», растровые экраны с «Мальборо», желтые вывески «Сникерс» – символы только что хлынувшего с Запада «рая». Машины – потрепанные «жигули», «москвичи», редкие, как диковинные звери, иномарки с убитыми кузовами. Люди… одетые скромно, часто бедно по меркам его 2024-го. На лицах – смесь растерянности, настороженной надежды и глубокой усталости. «Лихие девяностые». Страна в глубоком кризисе, но жадно вдыхающая воздух свободы, пахнущий дефицитом, ваучерами и пороховой гарью бандитских разборок.
Марк машинально сунул руку в карман, нащупав гладкий корпус смартфона. Экран был мертвенно-черным. Ни сети, ни спутников. Совершенно бесполезный кусок пластика и кремния. Он ощутил острое, почти физическое чувство отрыва. Здесь он был отрезан от всего: от информации, от помощи, от своего времени. Единственная ниточка – крошечный, зашитый в подкладку куртки маячок для аварийного возврата. Активировался только изнутри подвала, в точке контакта.
«Первое правило: минимальное вмешательство. Наблюдение. Сбор данных о стабильности контакта. Никаких контактов с местными без крайней необходимости», – пронеслось в голове, эхом его собственного инструктажа. Но сердце бешено колотилось, сбивая дыхание. Где-то здесь, в этом городе, щебеча и смеясь, ходила в школу двенадцатилетняя Катя. Живая.
Призраки Прошлого и Настоящего.
Они сняли комнату в общаге местного Политеха. По фальшивым, но безупречно изготовленным в «Секторе А» документам, они были «научными сотрудниками из Москвы», изучающими экологию региона. Марк целыми днями бродил по городу, как сомнамбула, впитывая все. Его блокнот заполнялся:
Цены: Хлеб – 500 рублей (старыми). Молоко – 800. Пачка сигарет «Ява» – 600. Зарплата инженера – 150-200 тысяч. Цифры смешные по меркам 2024-го, но контекст… Контекст был в глазах продавцов и покупателей, в пустых прилавках, которые только начинали наполняться дешевым импортом.
Информация: Телевизор в общей кухне общаги – один на весь этаж. «Поле чудес» с Якубовичем, «Угадай мелодию». Газеты – «Московский комсомолец» с кричащими заголовками о приватизации, ваучерах, криминальных войнах за заводы и палатки.
Звуки: Гудок завода в полдень. Скрип трамваев. Громкая музыка из открытых окон «Жигулей». Споры у ларьков.
Он нашел свою старую школу. Увидел свой дом. Камнем сжалось сердце. Там жила его семья: мама, папа… и Катя. Он стоял в сквере напротив, прячась за голыми осенними кустами, когда она выбежала из подъезда – живая! Смеющаяся! С огромным белым бантом и тяжелым ранцем за спиной. Та самая Катя, память о которой была лишь потускневшей фотографией и вечной, ноющей болью. Его ноги подкосились. Игорю пришлось схватить его под локоть и почти унести.
Через несколько дней, используя подкупленного студента Политеха (сына соседки Волынских), Марк получил крупицы информации. Отец в «Секторе Б» работал на том же заводе, что и в его реальности. Мама – учительница в школе. Катя – отличница, мечтает стать врачом. Аппендицита пока не было.
Но главное – состояние медицины. Студент, чья мать работала медсестрой, рисовал мрачную картину городской больницы: устаревшее оборудование времен Брежнева, хроническая нехватка самых базовых лекарств и расходников, врачи, получающие гроши и выживающие как могут. Тот самый кошмар, который убил Катю в его мире. Мысль о том, что история может повториться здесь, сводила его с ума, подтачивая железную дисциплину ученого.
Он наблюдал за развитием «Сектора Б» в реальном времени. Знакомился с тем, что в его мире уже стало историей: первые тревожные сводки о безработице, реклама МММ по телевизору, газетные статьи о молодых «олигархах», скупающих за бесценок народную собственность. Это было сюрреалистично – знать будущее этого мира, знать его тупики и грядущие трагедии, и быть связанным по рукам и ногам правилом «не вмешиваться». Его блокнот заполнялся не только цифрами и фактами, но и личными заметками: *«Запах свежего хлеба из булочной на углу – точно как тогда…», «Дети во дворе играют в „казаков-разбойников“ – в нашем мире они уже только в гаджетах…», «Гудок завода в 12:00 – звук детства, звук потерянного времени…»*. Ностальгия боролась с холодным ужасом от хрупкости этого мира и предопределенности его пути.
Трещина в Правилах.
Через две недели Игорь пришел поздно, с запахом табака и чего-то металлического. Лицо было напряженным.
– Нашлись «друзья», – буркнул он, скидывая куртку. – Местный «хозяин». Кличка Бородач. Его люди начали к нам присматриваться. «Столичные гости» с деньгами, но без видимого дела… Показались подозрительными. Один корешок Бородача, мелкий шишка, полез выяснять отношения. Настойчиво.
Марк похолодел:
– Что ты наделал, Игорь?
– Убедил, что нам тут спокойно работать надо, – ответил Игорь с ледяной усмешкой. – Что его внимание нам не нужно. Что оно может быть опасно… для него. Он внезапно решил сменить климат. Надолго.
Марк сглотнул ком в горле. «Убедил». Значит, человек исчез. Исчез по воле его охранника.
– Ты понимаешь, что ты сделал?! – зашипел Марк. – Мы создали волну! Любое наше действие здесь, любое отклонение от фона может иметь непредсказуемые последствия! Эффект бабочки!
– Последствие одно, – парировал Игорь спокойно. – Бородач теперь нам должен. Или, как минимум, считает, что мы опасные ребята, с которыми лучше не связываться. Он наш щит. Спокойствие. Теперь его люди будут нас прикрывать от других «любопытных».
Марк понимал его логику выживания. Но ледяной ужас сковал грудь. Они уже вмешались. Нарушили ход событий. Что, если этот «корешок» должен был в будущем что-то сделать? Или не сделать? Цепная реакция была запущена.
Но настоящий удар пришел оттуда, откуда Марк ждал его всегда. Через пару дней студент сообщил: отец Волынских в «Секторе Б» серьезно заболел. Сердце. Сильные боли, одышка. Врачи в поликлинике разводили руками, прописывали дешевые, малоэффективные таблетки. В условиях местной медицины шансов было мало. Марк помнил – в его реальности отец умер от инфаркта в 2005-м. Здесь, в котле «лихих 90-х», с его стрессами, плохим питанием и отсутствием лекарств, это могло случиться завтра.
И тогда в Марке что-то сломалось. Он не смог спасти отца в своем мире. Но здесь… здесь он мог. У него были знания. Знания о медицине 2020-х годов. Он знал, какие обследования критически важны сейчас, какие препараты) могли спасти, какие методы лечения работали. Это не было изменением далекого прошлого – это было спасение жизни здесь и сейчас. Конкретного человека, который был копией его отца.
Нарушая все инструкции, приказы и собственную научную этику, Марк действовал. Через того же студента, через сложную цепочку доверенных лиц, он анонимно передал семье Волынских крупную сумму денег. Не бумажками, а старинными золотыми монетками Романовых – универсальной валютой смутных времен, привезенными «на черный день». К деньгам прилагалась записка. Не просто записка – подробнейшая инструкция: срочно ехать в областной кардиоцентр, пройти конкретные (еще доступные в 1994-м!) обследования (коронарографию, эхокардиографию – названия звучали как заклинания для местных врачей), купить конкретные препараты в конкретной аптеке (названия и дозировки были выверены), нанять для консультации конкретного кардиолога, только что вернувшегося из стажировки за границу (имя и адрес были указаны).
Он следил, затаив дыхание, через свою агентурную сеть. Деньги были приняты с недоверием и страхом, но отчаяние взяло верх. Инструкции были выполнены. Отца госпитализировали вовремя. Диагноз – тяжелая прогрессирующая стенокардия, грозящая обширным инфарктом в ближайшие дни. Лечение начали. Прогноз изменился с «безнадежного» на «тяжелый, но стабилизированный».
Марк сидел в своей комнате в общаге и плакал. Тихо, беззвучно. Он спас отца. Не своего, но… человека, который им был. Он доказал себе, что можно менять ход событий. Пусть точечно. Пусть рискуя. Мысль о Кате, о ее аппендиците, который должен случиться через несколько месяцев, вспыхнула в нем с новой, ослепительной силой. Если он смог спасти отца, почему бы не спасти сестру? Предупредить врачей заранее? Настоять на УЗИ при первых же жалобах? Он уже нарушил правила. Одно нарушение или два – какая разница? Цель оправдывает… Он не дал себе договорить мысль.
Эффект Бабочки и Внимание Теней.
Разница оказалась огромной. И проявилась быстро.
Бородач, которому Игорь «помог» избавиться от конкурента, теперь видел в приезжих не просто «опасных ребят», а источник возможностей. Появление крупных денег у скромной семьи Волынских (а слухи в таком городе расползались мгновенно), которую явно опекали «столичные», вызвало у него жадный интерес. Кто они? «Кидалы», проверяющие каналы? Или сами источник? Его люди активизировали слежку. Они отмечали странности: болезненный интерес Марка именно к семье Волынских, его знание мельчайших деталей городской жизни, которых не мог знать приезжий месяц назад, его иногда прорывающиеся в разговоре с Игорем странные термины («хроно-сенсор», «дестабилизация интерфейса», «Сектор Б»), звучавшие как бред или шифровка.
Родители Кати были напуганы до глубины души. Анонимная помощь, спасшая отца, была чудом. Но кто этот таинственный благодетель? Почему он так интересуется именно их семьей? Особенно Катей? Мать начала замечать высокого, напряженного мужчину (Марк не всегда был осторожен), который словно случайно оказывался рядом со школой или их домом. Его взгляд, устремленный на Катю, был не просто внимательным – он был… мучительным. Страшным. Ее попытки анонимно «предупредить» через ту же соседку (мать студента) о важности быстрой реакции на боли в животе у ребенка («Слышала, у детей бывает аппендицит, надо сразу к врачу!») воспринимались матерью Кати не как забота, а как зловещее знание. Она поделилась страхами с мужем, а тот, в сердцах, – с соседом, который, как выяснилось, был дальним родственником одного из людей Бородача. Круг замкнулся.
В «Секторе А» начался переполох. Связь через «окно» была односторонней и кратковременной, но ученые зафиксировали нарастающую нестабильность контакта. Показания датчиков скакали, как бешеные. Расчеты Марка, оставленные на их стороне, предупреждали: система критически чувствительна к изменениям информационной и энергетической энтропии в «Секторе Б». Его вмешательство – передача знаний, денег (материальных объектов из другого временного контекста!) – начало расшатывать хрупкий мост. Расчеты показывали тревожную тенденцию: временной лаг начал сокращаться. С 30 лет до 29… затем до 28…
Марк метался. С одной стороны – нарастающая угроза от Бородача и парализующий страх родителей Кати. С другой – знание, что ее час приближается. С третьей – леденящие душу данные о нестабильности «окна». Он чувствовал, как теряет контроль. Над ситуацией. Над собой.
Вечером, когда Марк в сотый раз прорабатывал в ухе безнадежный план, как заставить врачей обратить внимание на Катю до приступа, не вызвав еще большей паники, в дверь их комнаты в общаге не постучали. В нее ворвались.
Трое. Ведущий – коренастый, с лицом, изборожденным шрамами и холодными, как лед, глазами. За ним – двое таких же крепких, с явно виднеющимися под куртками очертаниями оружия. Холодноглазый окинул комнату взглядом, остановившись на Марке.
– Доктор Волынский? – голос был низким, без эмоций. – Бородач кланяется. Приглашает. Обсудить вашу… благотворительную деятельность. И ваш специфический интерес к одной юной особе. – Его взгляд скользнул по блокноту Марка, лежавшему на столе.
Пока двое «гостей» плотно взяли под контроль Игоря (тот стоял, как камень, лишь глаза метали молнии), Холодноглазый (пусть будет Гриша) начал методичный обыск. Марк пытался протестовать, ссылаясь на неприкосновенность, но Гриша лишь усмехнулся:
– Тут не Москва, профессор. Тут свои порядки. Бородач не любит, когда на его земле сеют непонятность. Особенно с такими деньгами и таким… вниманием к детям.
Гриша нашел блокнот. Не тот, где шифрованные научные записи (те были спрятаны лучше), а личный дневник Марка. Он стал листать его, хмурясь. Точные описания улиц, дворов, расписания заводских гудков, даты местных событий (небольшое ДТП на перекрестке Ленина и Горького, о котором Марк «предсказал» записью за два дня), имена, фамилии… и много-много записей о семье Волынских. Особенно о Кате. Карта с отметкой их подвала в конце.
Гриша поднял глаза на Марка. В них читалось непонимание, смешанное с суеверным страхом и злобой.
– Ты что, колдун? – спросил он с издевкой, тыча пальцем в запись о ДТП. – Или шпион какой? Откуда ты знаешь то, что знать не должен? Где твоя «касса», доктор? И что за чертовщина с этой девочкой? Бородач терпеть не может загадок. Особенно дорогих.
Провал и Бегство.
Их привезли на склад на окраине города. Помещение было забито ящиками с надписями «Сникерс» и «Мальборо», пахло пылью и машинным маслом. Посреди стоял стол, за которым сидел сам Бородач. Не громила, как ожидал Марк, а человек лет пятидесяти, с умными, жесткими глазами и, действительно, пышной седой бородой. Он молча листал блокнот Марка.
– Мне не нравятся загадки, доктор, – начал Бородач тихо. Его тихий голос был страшнее крика. – Мои люди говорят, ты знаешь вещи. Будущее? Прошлое? Неважно. Ты сыплешь золотом, как орехами. Ты смотришь на чужую девочку так, что у матери икота. – Он закрыл блокнот. – Объясни. Кто ты? Откуда деньги? Кто за тобой стоит? Или… – он кивнул на Игоря, которого двое крепких парней держали у стены, – твой молчун начнет терять детали. По одной.
Марк понял: объяснять бесполезно. Никакая легенда о «московских экологах» не прокатит. Правда звучала бы как бред сумасшедшего. Он встретился взглядом с Игорем. Взгляд спецназовца был ясен: «Готовься. Беги».
– Я… – начал Марк, чтобы выиграть секунду.
Этого хватило. Игорь взорвался. Резким движением он вырвался, сбил с ног одного держащего, локтем ударил другого в горло. Стол с грохотом опрокинулся. Игорь рванулся к Бородачу, не для атаки, а чтобы создать панику и хаос. «БЕГИ К ТОЧКЕ!» – рявкнул он Марку, выхватывая из-за пазухи у одного оглушенного бандита пистолет Стечкина.
Началась свалка. Выстрелы гулко ударили по стенам склада. Марк, пригнувшись, рванул к единственной двери. За спиной – крики, мат, грохот опрокидываемых ящиков, сухие хлопки выстрелов Игоря. Он выскочил на холодный ночной воздух, услышав рев заводимой «Волги». Бежал что есть сил, петляя между гаражами. Сзади – крики погони, рев мотора. Игорь выскочил следом, прихрамывая, стреляя на ходу, чтобы задержать преследователей. Они отрывались в темных переулках, используя знание города, которое Марк черпал из своей памяти и блокнота.
«К точке! Быстрее!» – задыхаясь, крикнул Игорь. Он был бледен, рука прижимала бок – темное пятно расползалось по куртке. Пуля все же достала его.
Они добежали до знакомой девятиэтажки. Прыгнули в подъезд. Сзади – визг тормозов, хлопанье дверей машины, крики: «Туда! В подъезд!». Игорь выбил ногой замок подвала. Внизу, в кромешной тьме, их ждала деревянная перегородка. Игорь рванул ее на себя. За ней… мерцало. Не ярко, как раньше, а неровно, прерывисто, как экран умирающего телевизора. «Окно» пульсировало, готовое погаснуть.
– Иди! – прохрипел Игорь, разворачиваясь к входу в подвал, поднимая пистолет. Его лицо в мерцающем свете было спокойным. – Оно гаснет! Я прикрою!
Шаги и крики бандитов уже звучали на лестнице. Марк шагнул к мерцанию. Оглянулся. Игорь стоял в проеме, силуэт против света из подъезда. Бородач и Гриша ворвались в подвал, увидев его и умирающий портал. Лицо Бородача исказилось жадностью и диким непониманием: «Что за чертовщина?! Где он?!»
Игорь открыл огонь, заглушая крики. Марк шагнул в пульсирующий свет. Мир поплыл, завертелся. Последнее, что он увидел – Игорь, дергающийся от попаданий и падающий на колени, и ошарашенное лицо Бородача, уставившееся на схлопывающийся, как мыльный пузырь, портал. Последнее, что услышал – дикий вопль Бородача: «ГДЕ ОН?!» – и гулкий звук схлопывающейся реальности.
Возвращение и Последствия.
Он очнулся на холодном кафельном полу лаборатории «Сектора А». Над ним склонились встревоженные лица коллег. Гул оборудования звучал тревожным реквиемом. Система сработала на автовозврат при критической нестабильности.
– Марк! Боже, что случилось?! – кто-то тряс его за плечо. – Мы потеряли сигнал! «Окно» разрушилось! Игорь? Где Игорь?!
Марк попытался встать, мир плыл. Он молча покачал головой. Игорь не вернулся. Остался там. В 1994 году. С бандитами. Раненый или…
– Данные… – хрипло проговорил руководитель проекта, указывая на главный экран. – Посмотрите!
На экране – графики временного лага. Линия не просто упала. Она рухнула в пропасть. С 30 лет… до 27. И продолжала падать с нарастающей скоростью.
– Вы нарушили все, Марк! – кричал руководитель, его лицо было искажено ужасом и гневом. – Ваше вмешательство там… оно создало временной парадокс! Вы запустили процесс синхронизации! «Сектор Б» догоняет нас! Смотрите! Скорость нарастает! Что будет, когда лаг станет нулевым? Столкновение миров? Катастрофа?! Вы понимаете, что вы наделали?!
Марк поднялся, опираясь о стол. Он смотрел на экран, где кривая временного лага неумолимо стремилась к нулю. Он думал не о глобальной катастрофе. Он думал о той Кате. В «Секторе Б» сейчас был уже 1997 год. Ей должно было быть пятнадцать. Аппендицит, если он там случился, был позади. Успели ли его неуклюжие предупреждения спасти ее в той, чужой реальности? Или его вмешательство, спасшее чужого отца и привлекшее внимание бандитов, изменило ход событий так, что она умерла от другой причины? Он никогда не узнает. Связь разорвана навсегда.
Он думал об отце из "Сектора Б". Жив ли тот человек? Выжил ли в своем мире после лечения, которое он, Марк, оплатил и организовал? Узнать это было невозможно. А Игорь? Его друг, оставшийся в чужом 1994 году, в руках у Бородача… Что с ним стало? Погиб ли он, прикрывая его побег? Или томился где-то в подвале, пытаясь объяснить необъяснимое? Эти вопросы висели в воздухе тяжелым, неразрешимым грузом. Ответов не было и никогда не будет.
Марк медленно подошел к пустому месту, где еще час назад висело «окно». Теперь там лишь гладкая стена лаборатории. Дверь захлопнулась навсегда. Он отрезал себя от мира, где Катя могла быть жива. От мира, который он обрек на неизвестное, ускоряющееся навстречу их собственной реальности будущее.
Он не спас прошлое. Он не смог спасти Катю даже в параллельном мире. Он лишь доказал себе и всем, что прошлое, даже чужое, – не игрушка. Его нельзя «починить» без непредсказуемой, чудовищной цены. Он нарушил законы времени и пространства и заплатил за это потерей друга, разрушением контакта и возможной гибелью двух миров. Цена искупления оказалась бесконечно высокой.
Единственное, что он вынес из «Сектора Б» – кроме блокнота с запахом 1994 года и нестихающей боли неразрешенной вины – это понимание хрупкости сейчас. Мир его детства, воскресший на мгновение, был прекрасен не потому, что был идеален (он был полон бед и несправедливости), а потому, что он был. И его собственный мир, 2024 год, со всеми его проблемами, технологиями и неопределенностью, был таким же уникальным и хрупким. Его нужно было ценить. Беречь. Жить в нем. Не пытаясь бежать в прошлое или в параллели в тщетной надежде что-то исправить.
Марк вышел из лаборатории на холодный ночной воздух «Сектора А». Где-то там, в ускоряющемся потоке времени, мчался навстречу «Сектор Б». Что их ждало при встрече? Столкновение? Слияние? Небытие? Он не знал. Он знал только, что его личная война с прошлым закончена. Проиграна. Оставалось только жить с этим грузом и ждать последствий своего неосторожного шага в мир, отставший на тридцать лет. Шага, который мог стоить им всем будущего.
Другие мои произведения:
Версии. (Фантастическая повесть)
Пиксели реальности. (Фантастическая повесть)
Чужой ритм. (Фантастическая повесть)
Нить и Ножницы. (Фантастическая повесть)
127 Итераций До Рассвета. (Фантастическая повесть)
Дорогие читатели! Ваше мнение в комментариях для меня бесценно – делитесь мыслями, вопросами, пожеланиями! Готовлю для вас еще много интересных статей и рассказов. Если этот материал вам по душе и вы хотите поддержать, буду искренне благодарен за донат. Ваша "чашечка кофе" 😊 – топливо для новых творческих идей! Спасибо, что вы здесь!