Глава 19
Постепенно гроза начала стихать. Раскаты грома становились реже, дальше. Дождь из стены воды превратился в ровный, мерный шум.
— Тебе нужно поспать, — тихо сказал Стрельцов. — Завтра трудный день.
—Знаю, — она не двигалась, не поднимала головы с его плеча. — Просто хочу ещё немного побыть так. С тобой. Когда весь мир кажется правильным, несмотря ни на что.
Он понимал её. В этот момент ему вдруг показалось, будто за пределами убежища — не просто мокрый лес, не только шёпот капель и затихающий гул грозы... а целый, незнакомый, дышащий, полный тайн мир. Великая сцена, где он — всего лишь актёр, плохо знающий сценарий, но вынужденный идти вперёд наощупь, шаг за шагом.
Он задержал дыхание, чтобы услышать чуть больше — может быть, уловить намёки судьбы средь этого хаоса ветра и воды. В груди у него — лёгкий трепет. Странное, почти детское волнение: а что будет завтра? Справятся ли они, смогут ли удержаться друг за друга — за этот маленький островок тепла и света среди дикого, равнодушного пространства?
Он слабо улыбнулся. Всё, что происходило, было страшно и прекрасно. Вот оно — настоящее. И, может быть, именно сейчас рождается то, ради чего стоило пройти весь прежний путь. Медленно и глубоко вздохнув, он вдруг осознал: иногда самый важный выбор — это просто позволить себе быть. Даже если не знаешь, какой будет следующий день.
Дождь почти прекратился, тучи расходились, и сквозь них начали проглядывать звёзды — яркие, близкие, какими они бывают только в горах. Воздух, очищенный грозой, казался кристальным, наполненным свежестью и запахом мокрой земли.
Стрельцов вдохнул полной грудью, ощущая, как этот чистый горный воздух словно промывает его изнутри, вымывая всё наносное, фальшивое, оставляя только суть. Он думал о своей прежней жизни — размеренной, предсказуемой, безопасной. Карьера в полиции, которую он выбрал отчасти из-за отца, отчасти потому, что действительно верил, что защищает людей. Постепенное разочарование, когда стало ясно, что система часто защищает не тех, кто в этом нуждается, а тех, у кого власть и деньги. Тихое, почти незаметное для него самого нравственное отупение — когда перестаешь задавать вопросы, просто выполняешь приказы, закрываешь глаза на то, что неправильно.
И вот теперь он здесь. Беглец, "предатель", человек вне закона. Ирония заключалась в том, что впервые за многие годы он чувствовал себя по-настоящему свободным. Словно сбросил невидимые цепи, которые сам же на себя и надел.
Он думал об Анне. О её смелости — не той показной храбрости, которой любят хвастаться, а настоящей, тихой решимости делать то, что правильно, несмотря на страх и сомнения. О её нежности к сыну, о том, как она, рискуя жизнью ради правды, всё же находила время, чтобы рассказать мальчику сказку на ночь, чтобы сделать его детство нормальным, насколько это возможно в их ситуации.
Что-то в ней напоминало ему мать. Не внешне — его мама была светловолосой, хрупкой, тихой. Но что-то в характере, в этой стойкости без жёсткости, в этой способности оставаться собой даже в самых сложных обстоятельствах.
Мать умерла рано — рак забрал её, когда Стрельцову было четырнадцать.
Сейчас, оглядываясь назад, он ясно видел: что-то в нём тогда надломилось. Но тогда — в тот первый, окаменевший от боли месяц — он просто не мог назвать это словами. Да и кому было рассказывать? Отец возвращался поздно, ел молча, только взглядом указывал на недоеденную сыном кашу или не до конца убранную грязь в коридоре. Ни одной лишней фразы, ни единого, даже случайного прикосновения. Всё стало будто бы стерильно… чуждо.
— Мужчины не плачут. Мужчины действуют, — повторял отец, даже не глядя в его сторону. Словно хотел отгородиться не только от сына, но и от себя прежнего — того, кто мог быть слабым и любить.
Вот тогда, быть может, и появился этот его панцирь — свой, почти невидимый, из страха и одиночества. Стрельцов научился быть незаметным. Не мешать, не спрашивать, не показывать. Он ходил по дому так тихо, будто это чужое жилище, где за любой неверный шаг могут выгнать вон, без объяснений и возврата.
Мама… Как же ему не хватало маминого простого смеха, мягкого запаха её рук, привычного «Ну что ты загрустил?» Хвататься за эти воспоминания запрещалось — так велел себе сам. Вечерами, когда казалось, что ни звука не осталось во всём мире, он упрямо повторял себе: «Мужчины не плачут. Мужчины действуют».
Только сердце, упрямое сердце мальчишки, всё равно жило отдельно — искало тепло, училось выживать между тишиной и суровостью, собирало по мелочи то, что ещё осталось от счастья. И эта привычка — прятать боль, быть сильным назло всему — навсегда осталась в нём.
Звук тихих шагов вырвал его из задумчивости. Это был Борис — проснулся, чтобы сменить его на дежурстве.
— Уже моя очередь? — спросил он, потягиваясь и разминая затёкшие мышцы.
— Вроде рано ещё, — Стрельцов взглянул на часы — было около двух ночи.
— Не мог больше спать, — Борис присел рядом. — Слишком много тревожных снов. Лучше уж бодрствовать.
Они помолчали, глядя на проясняющееся небо.
— Красота, — тихо сказал Борис. — Ради таких моментов стоит жить, а?
Стрельцов кивнул:
— Знаешь, я только сейчас понял, что давно не смотрел на звёзды. Просто... не было времени, желания. Всё бежал куда-то.
— А куда бежал-то? — философски спросил Борис. — Все мы бежим, торопимся, а зачем? Я тоже раньше был таким. Работа, амбиции, карьера... А потом, — он сделал паузу, — случилась история с Маринкой, и всё встало на свои места.
— Маринка? — Стрельцов вопросительно посмотрел на друга.
— Моя дочь, — тихо ответил Борис. — Ей было шесть, когда она заболела. Лейкемия. Два года боролись. Я тогда работал на трёх работах, чтобы оплатить лечение. Я… — голос дрогнул, и на мгновение он замолчал, подбирая слова, как будто они весили слишком много. – Я ведь тогда думал только о деньгах. О лекарствах, врачах, звонках этим специалистам…
Он вжал ладони в колени, упрямо глядя в сторону. Вздохнул как-то медленно – с тяжестью, что не отпускает уже давно.
— А в последний месяц… — он выдохнул, будто только сейчас позволил себе прочувствовать ту боль снова. – Она посмотрела на меня и спросила так просто, так… по-настоящему: «Папа, давай просто будем вместе?» Просто сидеть рядом, смотреть на небо, читать сказки… разговаривать.
Он замолчал. Пауза повисла в воздухе, накрыла их обоих, будто лёгкое одеяло.
— А я… я не сразу понял, как важно было именно это. Не сделать всё правильно, не спасти, не найти чудо, а просто быть… Просто быть рядом.
Он тихо улыбнулся сквозь слёзы, горько и светло. — Поздно пришло… это понимание. Но я теперь помню. Каждый день.
Борис снова замолчал. Стрельцов молча положил руку ему на плечо — жест поддержки, в котором не было нужды в словах.
— И знаешь, — продолжил Борис после паузы, — это был самый счастливый месяц в моей жизни. Мы просто были вместе. Каждый день. Каждую минуту. Я научился видеть красоту в обычных вещах — её глазами. В облаках, похожих на зверей. В каплях дождя на стекле. В смешных тенях от ночника. — Он поднял глаза к небу. — Когда её не стало, я поклялся себе, что больше никогда не буду проходить мимо этой красоты. Никогда не буду "слишком занят", чтобы заметить закат или звёзды.
Стрельцов слушал, потрясённый. Борис раньше будто бы жил за непрозрачной стеной: ни словом, ни намёком не выдавал, кем был и что пережил. Но сейчас всё вдруг стало складываться в единую картину — вот она, эта необыкновенная свобода внутри, эта искренняя радость от простых, почти детских вещей... И эта постоянная готовность броситься на помощь, не задумываясь.
— Прости, что спросил, — после долгой паузы тихо выдохнул Стрельцов.
Борис покачал головой и едва заметно улыбнулся.
— Не нужно извиняться. Знаешь, иногда важно говорить о тех, кого мы потеряли. Пока мы помним о них, пока произносим их имена — они живы. В нас, в наших воспоминаниях.
Он вдруг словно замер — где-то там, глубоко внутри, встретился взглядом с каким-то своим светлым воспоминанием. Улыбнулся уже совсем по-другому.
— Маринка любила горы... — тихо начал Борис, и голос его чуть дрогнул, но стал крепче. — Как-то раз мы смогли отвезти её в Альпы — была такая программа для тяжело больных детей. Она тогда сказала: когда вырастет, обязательно станет альпинисткой. Говорила, покорит все вершины на свете.
И тут Борис медленно, как будто боясь спугнуть хрупкое чудо того момента, достал из кармана старый, потрёпанный временем кожаный бумажник. Оттуда — маленькую фотографию. Протянул её Стрельцову.
На снимке — девочка. Очень тонкие черты лица, будто нарисованы утренним солнцем; огромные, удивлённые глаза. И улыбка — совсем не сдержанная, настоящая, яркая, несмотря на болезненную худощавость, которую невозможно было не заметить.
Она стояла на фоне гор, раскинув руки, словно хотела обнять весь мир.
— Красивая, — искренне сказал Стрельцов, возвращая фотографию. — У неё твои глаза.
— И характер, — усмехнулся Борис. — Упрямая была, как сто чертей. Врачи говорили — максимум полгода, а она продержалась два года. Назло всем прогнозам.
Они помолчали. Ночная тишина, нарушаемая только отдалёнными раскатами уходящей грозы и шорохом капель, падающих с камней, обволакивала их, создавая странное ощущение вневременности, словно этот разговор происходил вне обычного течения жизни.
— Я вот смотрю на Мишку, — снова заговорил Борис, — и вижу в нём эту же силу. Такой же стержень. Хороший пацан растёт.
— Да, — согласился Стрельцов. — В нём много от матери.
— И немного от тебя уже появляется, — с лёгкой усмешкой заметил Борис. — Ты заметил, как он теперь хмурится, когда сосредоточен? Точь-в-точь как ты.
Стрельцов удивлённо посмотрел на друга:
— Серьёзно?
— Абсолютно. Дети быстро перенимают повадки тех, кого... — Борис запнулся, — ...тех, кто им важен.
Эта мысль — что он, Стрельцов, мог стать важным для Миши, что мальчик начал видеть в нём не просто случайного попутчика, а кого-то значимого — была одновременно пугающей и странно волнующей.
— Иди спать, — сказал Борис, похлопав его по плечу. — Я подежурю остаток ночи. Завтра тебе понадобятся все силы.
Стрельцов кивнул, чувствуя, как усталость накатывает волной. События последних дней, физическое и эмоциональное напряжение брали своё. Он поднялся, с благодарностью пожал руку Бориса и пошёл к своему спальнику, расстеленному неподалёку от места, где спали Савельева и Миша.
Устраиваясь поудобнее, он последний раз взглянул на них — женщина и ребёнок, спящие в обнимку, освещённые слабым светом догорающего сухого горючего. Что-то сжалось в его груди от этого зрелища — чувство, которому он не мог дать названия. Защищать их стало не просто долгом, не просто работой — а потребностью, такой же естественной, как дышать.
С этой мыслью он закрыл глаза и почти сразу провалился в глубокий, лишённый сновидений сон.
Предыдущая глава 18:
Глава 20: